Найти себя - Елманов Валерий Иванович - Страница 72

Далее рассказ пошел о картофеле, после чего я переключился на подсолнечник, не забыв помидоры и кукурузу. Расписывал я их в стихах и красках, хотя старался держаться в рамках – перебор тоже не очень-то хорошо.

Борис Федорович слушал, откинувшись в своем кресле напротив и полузакрыв глаза. Время от времени мне даже казалось, что он засыпает или вообще находится в каком-то полузабытьи. Но это было обманчивое впечатление, которое всякий раз рушилось после метко заданного вопроса. Реалист и практик до мозга костей, царь бил в самую точку, выясняя, сколько солнца потребно тому же картофелю да успеют ли уродить заморские овощи за короткое русское лето.

– Поди, немалые деньги за них запросят? – осведомился он.

– Даже в Англии мало кто знает, насколько они полезны. Разводят их лишь для красоты, потому мыслю, что большой деньги не потребуется,– осторожно ответил я.

– Это все, что ты решил мне поведать? – уточнил он под конец.

«А черт его знает – возьмут да сразу найдут и купят,– подумал я.– Тогда могут к осени и вернуться. Нет уж, пусть повсюду полазят».

– Есть и еще кое-что, государь. Правда, с едой оно не связано. Мыслю, что воеводам твоим было бы неплохо обзавестись... подзорными трубами. Слыхал я, что проживает в Италии некий философ по имени Галилео Галилей, кой соединил вместе несколько стекол и чрез них смотрит на звезды.

– А нам они к чему? – разочарованно хмыкнул Борис Федорович.– Разве царевичу на небо любоваться да Ксении для забавы, покамест замуж не вышла.

– Да ведь сквозь трубу эту не только звезды близкими кажутся,– пояснил я, принявшись подробно объяснять, как важна подзорная труба для воеводы или, скажем, разведывательного отряда.– И еще одно,– решил я собрать для надежности все в кучу.– Есть на Руси славные богомазы – спору нет. Но...– И принялся расписывать искусных художников, живущих в Европе.

Правда, дат их рождения я практически не знал, помня лишь о Рафаэле и Леонардо да Винчи, которые давно умерли, но какое это имело значение. В конце концов, если русские послы и не отыщут того же Рембрандта, Тициана или Рубенса, потому что они еще не родились, с меня взятки гладки. Мол, слыхал о них, а коль не удалось отыскать – не моя вина. Да даже если и наоборот – скончались, тоже не беда. Опять-таки слышал, картины их видел, но не знал, что уже умерли.

Особенно загорелся Борис Федорович, когда узнал, что перечисленные художники изрядно поднаторели и в светских картинах, включая портретную живопись.

– Представь, государь, вышла замуж Ксения Борисовна да уехала куда-то с мужем. А тут перед тобой картина, где она нарисована. Полюбовался и словно саму ее повидал,– расписывал я.

– А не грех? – озаботился царь.

– Грех, если нарисовать икону Николая-чудотворца с какого-нибудь Илейки-сапожника,– парировал я,– а тут все по правде: лик царевны Ксении Борисовны в светлице у окна за вышиванием.

– А иконы они малюют? Или токмо енти твои...

– Малюют, государь, но опять-таки в виде картин. В церкви их не выставить, а вот в своих палатах...– Я перевел дыхание и, заметив, как поскучнел царь, торопливо поправился: – Зато стены в святом храме расписать всякий может, они ж, художники эти, на все руки, а потому, что повелишь, то и...

Борис Федорович ткнул пальцем в сторону еще одного стола поменьше, расположенного на отдалении:

– Имена выпиши,– голос его на мгновение дрогнул, но тут же вновь сделался ровным и мягким,– дабы мои людишки их не запамятовали. Да о прочем не забудь,– посоветовал он, когда я уже начал строчить,– трубу енту, овощ всякую...

Бумагу, поданную ему, царь не просто принял – жадно схватил, чуть ли не вырвав из моих рук, и впился в нее глазами. Правда, читал недолго – не больше минуты, после чего указал мне дрожащей рукой на лавку.

– А теперь присядь-ка, князь Феликс, да ответь мне яко на духу. Но допрежь того поведай, зрел ли ты о позапрошлый дён звезду, коя появилась близ солнца в самый полдень?

– А как же, государь,– подтвердил я.

Еще бы не узреть, когда у меня на подворье поднялся такой шум и гам вперемешку с истошным бабьим визгом, что меня из комнаты как ветром вынесло. Честно говоря, я первым делом подумал, что приключился пожар, но через пару минут облегченно сплюнул и принялся вместе с остальными глазеть на необычное зрелище, тем более что наблюдать столь редкое явление, как летящую мимо Земли комету, мне еще не доводилось.

– Тута у меня близехонько некий старец проживает. Он в звездах вельми учен. Так вот я к нему сразу, егда оное диво узрел, гонца отправил, дабы он мне все об оной звезде обсказал и ничего не утаил. Но поначалу ты мне обскажи об ей.

– Я ведь, царь-батюшка, совсем по другой...– начал было я, но Годунов нетерпеливо перебил:

– Ведаю, что ты сказать желаешь. Но ты, помнится, сам сказывал, что знания философов яко звездный свет – тепла не дает и благ не сулит. А от звездного света до самих звезд я, чаю, близехонько, вот и ответствуй.

Ну что ж. Объяснять, что это не звезда, а комета, которая никакой роли в земных событиях не играет, глупо. Да и не поверит мне Борис Федорович. Ладно, раз любопытство взыграло, будем удовлетворять... с учетом интересов влюбленных. В конце концов, мне это только на руку. Но вначале легкий прогноз с учетом знания истории.

– Своим появлением она предсказала то, что тебе необходимо более внимательно отнестись к своим западным рубежам, граничащим с Речью Посполитой, ибо теперь их необходимо стеречь более тщательно, чтобы избежать появления из-за них неких незваных гостей...

– Все словцо в словцо,– задумчиво прошептал Годунов, не проронивший ни слова на протяжении всей моей речи.– Тот, правда, инако о том сказывал, да суть единая выходит. А смерть царственных особ она не предвещает? – И жадно уставился на меня.

– Никоим образом, царь-батюшка,– твердо заявил я и только после этого вспомнил, что, стремясь намекнуть на грядущее появление Лжедмитрия, совершенно позабыл про Квентина. Непорядок.– Мне, государь...– приступил было я к исправлению досадной ошибки, но был вновь бесцеремонно перебит.

– Опосля обскажешь, княж Феликс, опосля. И без того зрю, что ты наделен от рождения великой премудростью. Но ныне меня еще шибче, чем оная звезда, другое заботит. Давно уж сбирался я тебя спросить, да все никак не решался – очень уж тоскливо было б, коли оно все не так оказалось. Вдруг меня бес мороком обводит? А ныне по всему зрю – ты не токмо ликом сходен, но и еще кое-чем. Приметил я ныне, что и крестишься не так, яко лютеране, и садишься поперед царя, чего и иноземцы себе не дозволяют, и прочее... Вот и вопрошаю: князь Константин Юрьевич из славного рода Монтекова тебе не родич ли? – И жадно впился в меня глазами.

«Ну и что делать? – В самый последний момент обуяли меня сомнения в правильности выбранного пути, и мысли лихорадочно заметались в поисках наиболее оптимального варианта.– Все-таки сознаваться? А зачем? Кажется, с Квентином у меня и так получилось хорошо – лучше не придумаешь. Учитывая количество заказов, послы будут кататься по Европам никак не меньше года. А вертикальный взлет вверх – штука лестная, но ведь нынешнему царю жить меньше года, вон как за мотор в груди хватается, и что потом, когда он совсем у него заглохнет? Свечкой вверх, а затем штопором вниз, и мало утешения, что сопровождать в этом полете меня будет вся царская семья. Но и врать тоже как-то... Вон как его разобрало, аж руки трясутся. Хороший ведь мужик-то».

Я уже открыл было рот, чтоб «расколоться», но Борис Федорович жестом остановил меня:

– Погодь. Не торопись, князь. Допрежь того вона на икону перекрестись, что правду поведаешь. Можа, ты и впрямь иной веры, токмо Христос везде един.

Я встал, послушно повернулся к небольшому, состоящему всего-то из пяти окладов, иконостасу, трижды перекрестился, на всякий случай поклонился напоследок и повернулся к царю.

– И опять погодь чуток, а то чтой-то...– хрипло выдохнул царь и потянулся к кубку, из которого понемногу прихлебывал весь вечер.