Найти себя - Елманов Валерий Иванович - Страница 39

Но вначале я нашел занятие для остальных. Марью Петровну не трогал. С нею и так все понятно – аж двое больных на руках, так что хлопот полон рот: и заварить, и смешать, и настоять, и всякое такое. А вот Арнольду не помешало бы и о своем подопечном подумать...

– Пока мы тут, а не в пути, ты давай его русскому языку учи, а то же срамота,– попенял я Листеллу,– чай, к царевичу едет. И на каковском он с ним стихи будет слагать? Чтоб за неделю пятьсот слов с ним освоил, не меньше.

Лекарь саркастически усмехнулся и язвительно пояснил:

– Я с ним говорить, но он жаловаться на ты и твой баба. Он столько раз в пути просил, чтоб вы ему объяснять, что есть то и как сказать это на русски, а вы оба его не слушать, а говорить о своем.

– Надо же,– подивился я, но потом, припомнив, как он не раз и не два произносил что-то с явно вопросительными интонациями, пришел к выводу, что, кажется, так оно и есть. Да и Марья спрашивала: «Чего иноземец вопрошает?», а я, балда, в ответ: «Про стихи интересуется – хороши ли?»

Но совсем весело мне стало, когда вечером того же дня ко мне обратилась Марья и, несколько смущаясь, заявила:

– Не мое оно, конечно, дело, не бабское вовсе, но я тако мыслю, княж Федот Константиныч, что иноземцу ентому не худо было бы...

Ну а дальше чуть ли не слово в слово высказала те соображения, которые несколькими часами ранее я сам выдал Арнольду. И про царевича, и про язык, и про срочное обучение.

– А как же вирши? – полюбопытствовал я и поразился ее проницательности.

– А их ты мне и сам поведаешь, коль пожелаешь. Для того, мыслю, иноземец тебе вовсе без надобности,– хитро улыбнулась она и расцвела, довольная произведенным на меня эффектом ее слов.

– А как ты... догадалась-то? – спросил я после того, как вновь обрел дар речи.

– А ты мыслил, княж Федот, что тута все лаптем щи хлебают, а ты один ложку имеешь? Чай, не басурмане какие, с понятием,– гордо и чуть обиженно заметила она.– А распробовать, где вода забеленная, а где уха наваристая – невелика премудрость.– Но тут же смягчилась и ласково улыбнулась.– Но все одно – благодарствую.– И низко склонилась передо мной в поясном поклоне.– Я ить деньки енти нипочем не забуду. Бывало, гляну на тебя, яко ты притомился, и так и подмывало сказать: «Будя уж измышлять-то. Чую ить, вовсе не то иноземец сказывает, но уж больно певуче у тебя выходит. Ан нет, мыслю, пущай ишшо чуток поведает.– И, вздохнув, осведомилась: – Ты как, не намыслил меня сызнова в Ольховку отправить, дабы не умничала твоя клюшница?

– Что ж я, дурак – от такой хозяйки отказываться?! – искренне возмутился я.

Марья внимательно всмотрелась в мое лицо и удивленно произнесла:

– И чую, что правду сказываешь, и верить хочу, но уж больно славно все выходит. Неужто мне и впрямь на старости лет оттуда награду ниспослали? Неужто все простили? Неужто...

Она вдруг прикусила губу, резко развернулась и почти бегом ринулась в свою комнату, прижав к лицу платок.

Неделя, проведенная в Твери, сказалась на здоровье Квентина самым благотворным образом. Если в первый день он выглядел выздоравливающим и при внимательном рассмотрении можно было заметить на лице следы недавней тяжкой болезни, то уже на третий день он ничем не отличался от обычных людей, то есть выглядел полностью здоровым.

В освоении языка Квентин делал просто поразительные успехи. Правда, как он сам пояснил, кое-какие уроки он успел взять еще на корабле, благо было у кого – что за торговец, если не ведает говор страны, в которую отправляется торговать.

Да и по пути, пока болезнь окончательно не свалила его с ног, он тоже неустанно всех расспрашивал, жадно усваивая значение каждого слова. При этом опять-таки по совету бывалых купцов тщательно, по несколько раз проговаривал его, стараясь добиться правильного произношения.

К сожалению, про падежи и склонения он слыхом не слыхивал, ведь в английском языке они отсутствуют, так что менять окончания существительных и глаголов он постоянно забывал. Потому его речь еще изобиловала традиционными ошибками уроженцев Туманного Альбиона: «Я быть, она взять, мы идти, твой пить...», хотя и тут он день ото дня исправлялся, схватывая суть буквально на лету, во всяком случае, все, что касалось языка,– эдакий дополнительный дар к основному, то есть к стихосложению.

Правда, один недостаток он никак не мог в себе преодолеть. Когда Квентин волновался или испытывал какие-либо сильные эмоции, русский язык мгновенно выскакивал у него из головы, и он, торопясь и захлебываясь словами, начинал частить на английском.

Дни, проведенные в Твери, позже не раз и не два вспоминались мне. И не потому, что больше возможности побездельничать не выпадало ни разу – отнюдь нет. Да и не было этого безделья. Данное самому себе слово я держал крепко, а потому свободными у меня оказывались лишь вечера. Причина же крылась совершенно в ином.

А началось все с моей невинной шутки, которую я, правда, неоднократно повторял по отношению к юному поэту, особенно когда слышал, как англичанин в очередной раз срывался на родную речь.

– Ты на Руси, а потому говори по-русски, Квентин Дорвард,– напоминал я ему в такие минуты.

Да и в другое время тоже не раз называл его так.

– Как самочувствие, Квентин Дорвард? – любопытствовал я за завтраком.

– Что, Квентин Дорвард, хороша ли банька?

– У нас, любезный, все зимы таковы. Тебе еще свезло, Квентин Дорвард, не нарвался ты на настоящий мороз.

Вот эта загадочная приставка к его имени и была непонятна англичанину. Один раз он вежливо поправил меня, напомнив, что его фамилия Дуглас, но в ответ услышал странное:

– Даже если ты Дуглас, то все равно Дорвард.

Квентин деликатно улыбнулся, но все равно ничего не понял, решив, как он впоследствии мне пояснил, что слово «дорвард» является у русских приставкой, вроде сэра или милорда. Однако спрошенный об этом Арнольд заявил, что ему такая приставка неведома. Пришлось идти за разъяснениями ко мне. Я добродушно пояснил:

– То мне историю одну читывать довелось. Давно еще. Так вот в ней как раз про Квентина Дорварда говорилось.– После чего вкратце пересказал ему содержание знаменитой книги[48].

Услышанное Квентину понравилось, особенно концовка, в которой герой женится на прекрасной французской графине, да к тому же богатой наследнице. Возможно, порадовало его и то, что я, оказывается, совсем не хотел над ним посмеяться, как ему подумалось, и вообще – мировой парень, с которым можно поделиться даже самой сокровенной тайной, тем более что лучшего слушателя, чем случайный попутчик, с которым в самом скором времени придется расстаться навсегда, ему все равно не найти.

А может, просто распирало парня от жажды поделиться секретами, и я весьма кстати подвернулся ему, не скажу под руку, но под язык точно. Так, во всяком случае, я домыслил.

Тайна же у Квентина имелась.

Да еще какая!

Решился Дуглас на откровенный разговор не сразу, целый день пребывая в колебаниях, что я успел заметить. Терпение его закончилось к вечеру. Сразу после того, как отзвенели церковные колокола, гостеприимно приглашающие православных прихожан заглянуть помолиться, и дом купца почти опустел, он не выдержал и, зазвав в гости в свою светелку, открылся мне:

– А ты ведаешь, откуда я сам родом?

– Пока нет,– равнодушно ответил я. Мне и в самом деле было наплевать на происхождение англичанина.

Возможно, это равнодушие и послужило катализатором.

– Токмо тсс.– Квентин заговорщицки прижал палец к губам.

– Понимаю. Молчу,– согласился я.– А хочешь, на икону перекрещусь? – И стал оглядываться в поисках оной, но был остановлен Квентином.

– Я тебе и без того верю,– прошептал тот.– Ты спасать мой жизнь, а потому я решил открыть свой душа, дабы ты знать все. Так вот, ты как-то сказывать про некоего Дорварда и заметить, что он – шотландец, а я – англичанин. Но я тоже шотландец.