Ябеда - Хайес Саманта - Страница 36

— Вот именно, из Уэст-Энда!

Его губы коснулись ямочки на ее шее. Ему было мало одного поцелуя, он хотел еще, но время поджимало — надо готовиться к приему гостя.

Нине вспомнился единственный случай, когда она отклонила ласки мужа. Она снова очутилась в больнице, снова вглядывалась в отражение в крошечном зеркальце на стене туалета. «Умерла… — Она различала лицо, губы, слышала слова, но разве это ее голос? — Как моя малышка могла умереть?»

Это был плановый осмотр на двадцатой неделе беременности, Мик обещал приехать к ней в клинику, но по дороге проколол шину. Связаться с ним она никак не могла — мобильного телефона у него не было; по правде говоря, они едва наскребли на старенький «фиат» для Мика. Словом, в затемненную комнату Нина вошла одна, разделась за ширмой и легла на кушетку. С противоположной стороны урчащего аппарата УЗИ одиноко расположился стул. Для отца, догадалась Нина.

— Странное дело, — сказала докторша немного погодя и умолкла. Целая вечность прошла, прежде чем она показала: — Вот головка, но…

При виде крошечного курносого профиля Нина лишь ахнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Но я не слышу его сердцебиения…

Произносила ли докторша еще какие-то слова, Нина не помнит. Все вокруг затянуло защитной пленкой, которая не давала правде пробиться в сознание.

Вызвали врача-консультанта, провели новое ультразвуковое исследование, с молниеносной скоростью сделали анализы, которые не оставили сомнений — ребенок умер. По мнению врачей, четыре недели назад. Нина пыталась вспомнить — что она делала, когда ее малышка решила сдаться?

Потом примчался Мик, красный как рак, виноватый, с ног до головы в машинном масле.

— Я все пропустил? — спросил он, улыбаясь.

Нина лежала на спине, белая, как ее рубашка.

— Она умерла, — проговорила бесцветным голосом.

Мик еще не знал, никто не удосужился ему сказать. Из приемной его сразу отправили в кабинет УЗИ — еще один папаша, которому сейчас за опоздание намылят шею.

Мик остолбенел. Спросил: ребенок еще внутри, еще не родился?

Нина не знала, что ответить. Она с мольбой уставилась на женщину-консультанта, что-то озабоченно строчившую в блокноте, но та не подняла глаз, не увидела выражения ужаса на Нинином лице, не заметила, как она сползла с кушетки и заковыляла в туалет. Мик бросился за женой, обхватил руками ее беременный, но уже безжизненный живот.

— Не прикасайся ко мне! — взвилась Нина.

Убитый горем Мик, не обращая внимания на ее крик, зарылся лицом в Нинины волосы.

— Умерла, — сказала она, глядя на себя в зеркало. — Как моя малышка могла умереть? — Ей казалось, она сама умирает, словно смерть ползла изнутри.

— Или давай поведем его в ресторан, — предложил Мик. Теплая рука сжала Нине плечо, возвращая в реальность. — Нина? Ты слышишь? Я говорю, можем поужинать в городе, тогда тебе не придется готовить.

Нина стряхнула воспоминания. Во рту пересохло. Не часто, но она думала о старшей сестричке Джози, никак, впрочем, не называя. Нина не дала ей имени — оно сделало бы девочку настоящей, живой, и потерять ее было бы еще тяжелее. Могилы не было, только горстка пепла, развеянного над рекой неподалеку от того самого места, где одной темной ночью она была зачата, где было вино и звезды и меж деревьев скользили летучие мыши. Вздох ветерка — и от нее не осталось и следа.

— У меня есть свежая рыба, — сказала Нина.

Слова невесомой нитью протянулись через годы, из прошлого в настоящее. Снова вернулся весь ужас ее сегодняшнего положения, застучал молоточками в висках. Живот свело. Некуда, некуда бежать! А если и убежать — что станется с ее семьей? Неужели им было дано прожить вместе лишь определенный срок, а теперь он на исходе? Неужели надо быть просто благодарной за двадцать лет, прожитых с Миком, за пятнадцать лет, отпущенных на заботы о Джози? А ведь в воображении рисовалось, как она состарится рядом с Миком, виделся домик в Корнуолле, собака, Джози приезжает в гости с их внуками…

— Я приготовлю ужин. — Нина встала, прошла в кухню и вытащила из холодильника рыбу. По крайней мере, будет чем занять мысли на несколько часов.

Мик топал следом, бормоча, как он признателен, и предлагая любую посильную помощь.

Нина коротко глянула на него, шлепнула рыбу на разделочную доску и еще не ведая, каким образом это поможет, набросилась на рыбью тушку с самым острым из имеющихся в хозяйстве ножей.

Глава 30

Десятки ворон срываются с деревьев, пока я обхожу Роклифф-Холл. Возмущенно каркая, птицы носятся в тонком утреннем тумане, который висит на ветвях, словно кто-то окутал школьный участок тюлем. Я иду вдоль каменного фундамента, выступающего у основания стен. Задрав голову, разглядываю пять этажей викторианского здания из красного кирпича, что поднимаются в дымку, затянувшую голубое небо. Утро сегодня замечательное, совсем не под стать моему настроению.

«Не это. И не это», — бормочу я, минуя одно окно за другим. Большинство комнат занимают шестиклассницы, но в этом же крыле живут и сотрудники. Такова политика школы — размещать комнаты женского персонала вперемешку со спальнями девочек. Ненавязчивый присмотр, как пояснила Сильвия. Мужской персонал обитает в том же крыле, где и Эдам, за исключением директора с женой. У них собственная квартира. На чердаке под крышей всего два помещения — моя каморка и еще одна комната. Я спрашивала Сильвию, нельзя ли в ней сложить спортивную форму, но та ответила, что комната заперта, а ключ у директора, и посетовала, что только даром место пропадает.

Наконец отыскиваю знакомые голубые занавески, все остальные — лиловые. Земля здесь идет под уклон, и подоконник оказывается у меня над головой. Но если чуть отступить, то заглянуть в окно проще простого. Споткнувшись обо что-то, смотрю себе под ноги и замечаю прямо под окном камень, очень большой, похоже, из декоративного садика. Серо-зеленый лишайник покрывает его со всех сторон, но… что это? Сердце екает: на плоской стороне камня глинистый отпечаток ноги, а недалеко на траве — рытвина, откуда камень подтащили к стене.

— Кто-то здесь в самом деле был, — бормочу я.

Сквозь пелену тумана пробивается солнце, лучи падают на стекло, и мне в глаза бросается сальное пятно в нижней части окна, как будто его терли. Вокруг пятна все стекло в грязных разводах.

Так, а здесь что? За растрескавшуюся деревянную раму зацепился лоскуток. Осторожно вытягиваю обрывок салфетки — другого доказательства, что кто-то стер отпечатки ладоней, и не нужно.

Боюсь только, в отрезвляющем свете дня Эдам уж точно не поверит, когда я расскажу ему, что видела. Мне и самой с трудом верится, что кому-то понадобилось выискивать что-то — кого-то — в пустой школе. Возвращаясь назад к главному входу, я кручу в пальцах клочок салфетки и размышляю: где может прятаться человек, которому абсолютно некуда податься?

Я едва успеваю зайти в холл и отряхнуть росу с башмаков, как на меня налетает Эдам, бодрый и веселый, и принимается о чем-то говорить, и сыплет вопросами, в смысл которых я не в состоянии вникнуть.

— Я тут подумал — не составишь мне компанию? Если, конечно, в силах. Такое чудесное утро!

На Эдаме ярко-синяя куртка — идеальная одежда, если собрался в горы — и удобные ботинки для прогулок. От него пахнет кофе, еще влажные после душа волосы обрамляют свежее лицо крутыми завитками. Я с трудом отвожу от них глаза.

— Что, прости?

Эдам терпеливо вздыхает.

— Я говорю, не хочешь ли сходить со мной в старую церковь? Я договорился, чтоб нас впустили, и это на школьной территории, так что идти не очень далеко.

Он топчется по старым плиткам пола с таким видом, будто не на шутку разобидится, если я откажусь. После инцидента с Кэти Фенуик его интерес ко мне сильно вырос. Я всего лишь поступила как должно, но тем самым, вольно или невольно, протянула между нами ниточку доверия.