Интервью с вампиром - Райс Энн - Страница 56

Вдруг из темноты отозвался другой, нечеловеческий голос, тусклый и ровный:

«О чем ты? Почему ты был несправедлив к нему?»

Я обернулся так резко, что перехватило дыхание. Вампир сидел рядом со мной, совсем близко.

Я не поверил своим глазам: это был тот мрачный шут, которого Арман называл Сантьяго.

Ничто в нем не напоминало прежнего жестокого злодея, хотя совсем недавно именно он напал на меня, и Арман его ударил. Его черные волосы слегка растрепались, с губ исчезла коварная ухмылка. Он пристально глядел на меня.

«Это касается только меня одного», – ответил я, и мой страх отступил.

«Но ты назвал имя, я слышал», – сказал он.

«Имя, которое я не желаю повторять», – ответил я, избегая его внимательного взгляда. Я понял, как ему удалось одурачить меня и подобраться так близко: он бесшумно подкрался сзади, согнувшись, и его тень совпала с моей тенью. Я тут же представил, как он скользит вниз по лестнице за моей спиной, и мне стало не по себе. Его присутствие тревожило меня, я ему не доверял. Арман умел гипнотизировать, подчинять своей власти, но он всегда старался быть честным, понимал меня без слов. А этот вампир был насквозь лжив, и я инстинктивно чувствовал его силу, едва ли не равную силе Армана, но разрушительную и грубую.

«Ты приехал в Париж, чтобы отыскать нас, а теперь сидишь один на темной лестнице… – сказал он мирно и дружелюбно. – Почему бы тебе не подняться к нам? Пойдем, расскажи нам о нем; я знаю его, я узнал это имя».

«Ты не знаешь и не можешь его знать. Это был простой человек», – соврал я, повинуясь скорее чутью, чем разуму. Почему-то я не хотел, чтобы он знал о Лестате и его смерти.

«Ты хочешь сказать, что пришел сюда предаваться размышлениям о судьбе какого-то человека и о справедливости по отношению к нему?» – спросил он без малейшего намека на насмешку.

«Я пришел сюда, чтобы побыть одному, не обижайся», – пробормотал я.

«Нехорошо быть одному в таком состоянии. Ты даже не слышал, как я подошел… Ты нравишься мне. Пойдем наверх, к нам». – Он медленно потянул меня за руку, я поднялся.

Вдруг внизу блеснул свет, это открылась дверь комнаты Армана. Послышались шаги – он шел сюда. Сантьяго отпустил меня. Я стоял недоумевая. У лестницы появился Арман, на руках он держал Клодию. Она смотрела вокруг прежним безразличным взглядом. Казалось, она ничего не замечает и думает о своем. Я не мог понять, что с ней происходит. Я взял Клодию из рук Армана, ее нежное тело приникло ко мне, как бывало в гробу перед сном.

Резким и сильным движением руки Арман оттолкнул Сантьяго, тот упал, но тут же поднялся. Арман не дал Сантьяго опомниться и потащил его наверх. Все произошло так быстро, что я успел заметить лишь очертания черных облачений и расслышать шарканье подошв по каменному полу. Через мгновение Арман уже стоял на верхней ступеньке один, и я неторопливо поднялся к нему.

«Вам не удастся сегодня ночью безопасно покинуть театр, – прошептал он, обращаясь ко мне. – Он подозревает вас. Я пригласил вас сюда, и он считает, что имеет право познакомиться с вами поближе. Речь идет о нашей безопасности».

Следом за ним я вошел в зал, он повернулся ко мне и прошептал на ухо:

«Я должен предупредить тебя. Не отвечайте ни на какие вопросы. Говорите как можно меньше о себе. Спрашивайте сами, и перед вами станут распускаться бутоны истины. И главное: храните молчание о своем втором рождении».

Он отошел от нас, но потом обернулся и поманил за собой в полумрак, где уже собралось все общество. Они были похожи на мраморные статуи, их лица и длинные руки светились в темноте, как наши. И я подумал, что мы и они сотканы из одной и той же плоти, – я так долго мечтал об этой встрече. Но теперь эта мысль отчего-то тревожила меня, особенно когда я подошел поближе и разглядел их отражения в высоких зеркалах между ужасными фресками и картинами. Я отыскал свободное кресло с резными ножками и высокой спинкой, сел, и Клодия вдруг очнулась. Она наклонилась ко мне и прошептала, что я должен слушаться Армана: ничего не говорить про Лестата и наше прошлое. Мне хотелось поговорить с ней без свидетелей, но Сантьяго непрерывно следил за нами и только изредка переводил взгляд на Армана. Вокруг Армана собрались дамы, они обнимали его, и я смотрел на них в смятении. Их стройные фигуры, прекрасные лица, изящные руки, скрывающие нечеловеческую силу, их колдовские взгляды, обращенные к нам в тишине, не волновали и не восхищали меня. Меня мучила ревность. Он поворачивался к каждой, целовал их, и я сходил с ума от ревности и страха, что он забыл про меня. Он подвел их ко мне, чтобы познакомить, но я смутился и не знал, что делать.

Я запомнил только два имени: Эстелла и Селеста. Они обе, изящные, как фарфоровые статуэтки, тут же принялись с развязностью, простительной разве что слепым, ласково ощупывать Клодию, гладить ее сияющие волосы, касаться даже ее губ. Она равнодушно терпела их ласки. И только мы с ней знали, что в ее детском теле прячется острый, проницательный ум взрослой женщины. Я удивлялся, глядя на нее: она поворачивалась к ним лицом, придерживая складки платья, холодно улыбалась в ответ на их восхищенное обожание. Я забыл, что и сам когда-то вел себя с ней как с ребенком, несдержанно: тискал ее, часто брал на руки. В моей голове теснились разные мысли. Я вдруг вспомнил наш разговор предыдущей ночью в гостинице и ее злобные слова о любви между людьми; я все еще не мог прийти в себя после разговора с Арманом, который не открыл мне ничего нового, и внимательно следил за вампирами, вслушивался в их шепот, вглядывался в темноту возле фресок. Я ни о чем никого не спрашивал, но скоро понял, что представляет из себя парижское общество вампиров. Мои худшие опасения подтвердились: недавний спектакль был правдой, именно так они и жили.

Я стал прислушиваться к разговору, речь зашла об искусстве. Ради безопасности в доме всегда был полумрак, но его обитатели высоко ценили живопись, и каждую ночь кто-нибудь из них обязательно приносил новую гравюру или работу современного мастера. Селеста, опустив холодную ладонь на мою руку, с презрением говорила о смертных создателях этих произведений. Эстелла посадила себе на колени Клодию и с наивным апломбом утверждала, что они, вампиры, только собирают эти жуткие картины, а придумывают их люди, которые способны на любую гадость.

«Разве художник, создавая такую картину, творит зло?» – спросила Клодия своим тихим, ничего не выражающим голосом.

Селеста, откинув со лба черные кудри, рассмеялась:

«Всякое воображаемое зло может стать настоящим, – ответила она, и в ее глазах вспыхнули враждебные огоньки. – Впрочем, мы стараемся не уступать людям в разных способах убийства!»

Она возбужденно, даже нервно засмеялась, наклонилась вперед и дотронулась до колена Клодии. Та безучастно встретила ее взгляд и снова погрузилась в молчание, Сантьяго подошел и завел разговор о наших апартаментах в гостинице. По-театральному размахивая руками, он старался убедить нас в том, что жить там очень опасно, как бы между делом демонстрируя удивительно точное знание наших комнат и обстановки. Он даже в деталях описал наши гробы, которые, по его словам, вызывали в нем дрожь отвращения.

«Перебирайтесь сюда! – обратился он ко мне по-детски непринужденно, как тогда на лестнице. – Живите с нами вместе, и не надо будет осторожничать. У нас надежная охрана… Кстати, расскажи мне, откуда вы взялись. – Сантьяго присел на пол возле моего кресла. – Мне знаком твой акцент, ну-ка, скажи что-нибудь».

Смутная тревога закралась в мое сердце: оказывается, я с акцентом говорю по-французски, но в тот момент я думал о другом. Я чувствовал в себе самом отражение его сильной воли и властности, они росли во мне с каждой минутой. Беседа продолжалась.

Эстелла говорила, что только черный цвет подходит вампиру, что пастельное платье Клодии хоть и очаровательно, но безвкусно.

«Мы сливаемся с ночью, – вещала она, – благодаря траурному блеску наших одежд».