Интервью с вампиром - Райс Энн - Страница 54

Я никак не мог разобраться, что угрожает мне теперь, и почему мой ум ищет путь к спасению неведомо от чего. Я не сводил глаз с Клодии. Она полулежала на столе в окружении книг и других предметов – там был отполированный до блеска человеческий череп, старинный позолоченный канделябр, раскрытая толстая рукопись на пергаменте; буквы отражали яркий свет свечей. На стене, прямо над головой Клодии, висела гравюра, которую я заметил только теперь: средневековый дьявол с рогами и копытами парит над шабашем поклоняющихся ему ведьм. Золотистые локоны Клодии едва не задевали ее. Она смотрела на хозяина комнаты широко открытыми удивленными глазами. Вдруг мне захотелось броситься к столу и схватить ее на руки, страшная картина мелькнула в моем воспаленном воображении: Клодия, неживая, как сломанная кукла, брошенная навзничь. Я перевел взгляд на дьявола – лучше уж видеть его отвратительную рожу, чем мрачную и неподвижную Клодию.

«Вы не разбудите мальчика, говорите, не бойтесь, – сказал вампир. – Вы явились издалека, и путешествие было долгим и нелегким».

Мое смятение отступало, исчезало бесследно, точно клубы дыма, развеянные порывами ветра. Я уверенно и спокойно смотрел на него. Он неторопливо прошел по комнате и опустился в кресло напротив моего. Клодия тоже смотрела на него, а он переводил взгляд с нее на меня. Его бесстрастное лицо не менялось, глаза смотрели спокойно и мирно, как всегда.

«Как вы знаете, меня зовут Арман, – сказал он. – Это я посылал Сантьяго прошлой ночью вручить вам приглашение на спектакль, а заодно и к нам в гости. Я знаю ваши имена и рад видеть вас у себя дома».

Я собрался с силами и ответил ему; собственный голос показался мне чужим. Я сказал, что мы так боялись оказаться единственными вампирами на свете.

«Но откуда же тогда взялись вы сами?» – спросил он.

Клодия чуть приподняла руку, быстро взглянула на меня. Я не сомневался, что Арман тоже заметил ее движение, но не подал виду. Я сразу понял, что она пыталась сказать.

«Вы не хотите отвечать», – задумчиво проговорил он, и этот тихий, ровный, нечеловеческий голос, эти глубокие глаза снова околдовали меня; а ведь я с таким трудом вырвался только что из этих чар.

«Ты здесь главный?» – спросил я.

«Нет, если понимать слово главный так, как понимаешь его ты, – ответил он. – Но если бы кто-то и возглавил наше сообщество, то это был бы я».

«Прости меня… Я пришел не затем, чтобы обсуждать, как я стал вампиром, это не тайна для меня и не вызывает вопросов. И если у тебя нет власти, которая требует беспрекословного уважения и подчинения, я не стану говорить об этом».

«А если бы я сказал, что у меня есть такая власть, ты бы подчинился?» – спросил он.

Жаль, что я не могу передать, как он говорил: каждый раз он словно выходил из волшебного состояния созерцания; то же самое теперь происходило и со мной, и мне трудно было преодолеть это волшебство. Он ни разу не пошевелился, но наша беседа казалась очень оживленной. Это и пугало, и притягивало меня, так же, как простая, но богатая обстановка его комнаты. Здесь было только самое необходимое: книги, стол, пара кресел у камина, гроб, картины. По сравнению с ней роскошное убранство нашего номера казалось не только пошлым и вульгарным, но и совершенно бессмысленным. Только присутствие спящего юноши оставалось для меня загадкой. Его роли я никак не мог понять.

«Не уверен, – отозвался я, не в силах отвести глаз от омерзительного портрета сатаны. – Сначала я должен узнать, кто… кто дал тебе эту власть. Другие вампиры или кто-нибудь еще».

«Кто-нибудь еще, – протянул он. – Что ты имеешь в виду?»

«Вот это!» – я указал на средневековую гравюру.

«Это всего лишь рисунок», – заметил он.

«И все?»

«И все».

«Значит, не сатана поставил тебя над ними? Не он дал тебе власть вампира?»

«Нет», – спокойно ответил он, и я не мог понять, что он сейчас думает и задумывается ли вообще над моими вопросами.

«А другим вампирам?»

«Нет», – ответил он так же спокойно.

«Значит, мы…– я наклонился вперед, не в силах сдержать волнение, – …не дети дьявола?»

«О чем ты? – задал он встречный вопрос. – Разве дьявол сотворил этот мир?»

«Нет, если кто его и создал, то только Бог. Но и дьявола создал Бог, и я хочу знать, а вдруг мы – творения сатаны?»

«Ты совершенно прав, дьявола сотворил Бог, значит, и он – дитя Божье. И все мы тоже. Никаких детей сатаны не существует».

Я не мог скрыть своих чувств и, откинувшись на спинку кресла, снова взглянул на гравюру. На мгновение я забыл о присутствии Армана и задумался, потрясенный его неоспоримой и простой логикой.

«Но почему ты так взволнован? – обратился он ко мне. – Ведь все, что я сказал, для тебя не новость».

«Позволь мне объяснить, – начал я. – Я знаю, ты не просто вампир, ты учитель, и я бесконечно уважаю тебя. Но твоя отрешенность недоступна мне. Я никогда не был и, наверное, никогда не буду таким, к ты».

«Я понимаю тебя, – Арман кивнул. – Я смотрел на тебя во время спектакля и видел, как ты страдал, сочувствовал девушке и жалел ее. Я предложил тебе кровь Дэниса, ты и его жалел. Всякий раз, убивая, ты умираешь сам, потому что думаешь, что заслуживаешь смерти, и ничто не может переубедить тебя. Твоя душа полна любви и стремления к справедливости. Как же ты можешь называть себя творением Дьявола!»

«Я грешен, бесконечно грешен, как и любой вампир на земле! Убил множество людей, и буду убивать и дальше. Я принял этого юношу, Дэниса, хотя даже не знал, умрет он или нет».

«Но разве это значит, что ты такой же грешник, как другие вампиры? Разве не существует различных степеней зла? Или ты думаешь, что зло – это огромная, чудовищная пропасть, однажды соскользнув в которую, ты будешь неизбежно падать в скрытые вечным мраком глубины?»

«Да, так я и думаю. Может, это и не разумно, но вокруг меня только черная пустота, и нет мне утешения».

«Ты просто не хочешь быть честным до конца, – возразил он, и в первый раз я уловил в его голосе проблеск какого-то чувства. – Ты же понимаешь, что добродетель бывает разная. Добродетель ребенка – в его невинности, добродетель монаха – бескорыстие, самопожертвование и служение Богу. Есть добродетель святых и добродетель домашних хозяек. Разве они ничем не отличаются друг от друга?»

«Да, отличаются. Но все они бесконечно далеки от зла», – ответил я.

Раньше я никогда об этом не думал, и только теперь, в разговоре с Арманом, мои самые затаенные чувства обрели форму и превратились в слова. Наверное, мой разум тогда был слишком слаб, и только чужая воля побудила меня связно мыслить, извлекать правду из хаоса страстей и страданий. Чужая воля направляла меня. И я вдруг ясно понял, что больше не одинок. Без всякого внутреннего сопротивления вспомнил прошлое; заново пережил тот миг, когда стоял у лестницы лицом к лицу с Бабеттой, ослепленный ее ненавистью; вспомнил жизнь с Лестатом и вечное раздражение против него; страстную, обреченную привязанность к Клодии – и я понял, что это только маска, под которой я скрывал свое одиночество, что моя любовь к ней имеет те же корни, что и желание убивать. И мой разум проснулся, я снова жадно хотел узнать правду, несмотря на собственные слова: «Вокруг меня только черная пустота, и нет мне утешения».

Я посмотрел на Армана, его огромные карие глаза на сияющем, навеки юном лице пристально изучали меня. Мне почудилось, что мир вокруг пришел в медленное движение; так же было в том зале с фресками – предчувствие видения, – и во мне пробудилось желание такое неистовое, что само обещание его выполнения таило в себе невыносимую возможность разочарования. Меня мучил древний, страшный вопрос – что есть зло?

Я сжал голову руками, как делают люди в минуты страдания, но разве человек в силах унять эту боль?

«Что же такое зло? – Арман словно прочитал мои мысли. – Разве можно один раз сойти с пути истинного и в мгновение ока стать таким же грешником, как выходец из черни, заседающий в революционном Трибунале, как самый жестокий из римских императоров? Разве для этого достаточно разок пропустить воскресную мессу или попрать тело Христово? Или украсть краюху хлеба… или переспать с женой соседа?»