Бродяги Дхармы - Керуак Джек - Страница 17

Мы сели в машину и покатили в Сан-Франциско, попивая винцо, хохоча и рассказывая разные истории, и Морли вел прекрасно, он тихонечко прошуршал по сереющим улицам Беркли, пока Джефи и я мертвецки спали на своих сиденьях. Вдруг я проснулся, как ребенок, от того, что мне сказали: ты дома; вывалился из машины, пробрел по траве до дверей, отпахнул одеяло, упал и спал до следующего дня великолепным сном без сновидений. Когда я проснулся, вены на ступнях полностью прочистились. Все тромбы просто рассосались. Я был счастлив.

13

Проснувшись, я не мог не улыбнуться, вспомнив, как Джефи переминался под дверью кафе, не решаясь войти в шикарное место – вдруг не пустят? Я впервые видел, чтобы он чего-то испугался. Я собирался вечером, когда он придет, рассказать ему обо всех этих штуках. Но вечером начались события. Во-первых, Альва ушел на несколько часов, а я сидел читал, и вдруг услышал, как во двор въехал велосипед, смотрю – Принцесса. Входит и говорит:

– А где все?

– Ты надолго?

– Буквально на минутку – или надо маме позвонить.

– Пошли позвоним.

– Пошли.

Мы сходили на ближайшую заправку, позвонили оттуда, она сказала маме, что вернется часика через два, а на обратном пути я обнял ее за талию, плотно прихватив ладонью живот, и она простонала: «Ооо, это невозможно!», чуть не упала на тротуар и вцепилась мне зубами в рубашку; прохожая старушка злобно покосилась на нас, и только она прошла, мы сплелись под вечереющими деревьями в сумасшедшем поцелуе. Мы бросились в коттедж, где бодхисаттва в течение часа буквально волчком вертелась в моих объятиях; вошедший Альва застал нас в самом разгаре финальной мистерии. Как и в прошлый раз, мы с ней вместе приняли ванну. Классно было сидеть в горячей ванне, болтать и намыливать друг дружке спину. Бедная Принцесса, она всегда говорила то, что думает. Я по-настоящему хорошо к ней относился, в каком-то смысле сочувственно, даже предупредил: «Смотри не сходи с ума, не подписывайся на оргии с пятнадцатью мужиками на вершине горы».

Когда она ушла, явился Джефи, потом Кофлин, у нас было вино, и внезапно началась развеселая пьянка. Началось с того, что мы с Кофлином, уже навеселе, с невообразимо огромными цветами из нашего садика и новой бутылью вина, шли в обнимку по главной улице, выкрикивая хокку, приветствия и пожелания сатори каждому встречному, и все нам улыбались. «Пять миль прошел я с тяжелым цветком в руке,» – орал Кофлин; несмотря на обманчивый вид ученого надутого толстяка, он оказался отличным парнем. Мы зашли в гости к какому-то знакомому профессору английского отделения, Кофлин разулся на газоне и, танцуя, ворвался в дом изумленного профессора, профессор даже немного испугался, хотя Кофлин был уже весьма знаменитым поэтом. Около десяти, босиком, с грузом цветов и бутылок, мы вернулись к Альве. В тот день я как раз получил денежный перевод, дотацию в триста долларов, поэтому сказал Джефи: «Теперь я всему обучен, я готов. Поехали завтра в Окленд, поможешь мне выбрать рюкзак и прочее снаряжение, чтоб я мог удалиться в пустыню».

– С удовольствием – я одолжу у Морли машину, и с утра первым делом поедем за покупками. А пока не выпить ли нам винца? – Набросив на лампу красную бандану, я устроил уютный полумрак, мы разлили вино, и пошли разговоры ночь напролет. Сначала Джефи рассказывал, как он служил в торговом флоте в Нью-Йорке и ходил с кортиком на бедре, в 1948 году, что удивило нас с Альвой, потом – про одну подругу из Калифорнии, в которую он был влюблен: – У меня на нее на три тыщи миль стоял, обалдеть можно было!

Затем Кофлин попросил:

– Расскажи им, Джефи, про Великую Сливу.

– Одного дзенского учителя, по имени Великая Слива, – с готовностью начал Джефи, – однажды спросили, в чем главный смысл буддизма, а он и говорит: цветки тростника, ивовые сережки, бамбуковые иглы, льняная нить, короче, держись, браток, экстаз во всем, вот что он хотел сказать, экстаз духа, мир есть дух, а что есть дух? Дух – не что иное, как мир, елки. Тогда Конь-Прародитель сказал: «Этот дух есть Будда». И еще сказал: «Нет духа, который есть Будда». И потом про братишку Великую Сливу: «Слива созрела».

– Все это очень интересно, – сказал Альва, – но Ou sont les neiges d'antan?

– Ну, тут я как бы согласен, потому что на самом деле беда в том, что эти люди видели цветы как бы во сне, но, елки, мир-то ведь р е а л е н, а все ведут себя так, как будто это сон, блин, как будто они сами сны какие-то, точки какие-то. А боль, любовь, опасность возвращают человеку реальность, скажешь, нет, Рэй, помнишь, когда ты испугался там, на уступе?

– Да, тут все было реально.

– Вот поэтому переселенцы, пионеры – всегда герои, всегда были для меня героями и всегда будут. Они постоянно в боевой готовности, в реальности, неважно, реальна она или не реальна, какая разница, Алмазная Сутра гласит: «Не делай окончательных заключений ни о реальности существования, ни о нереальности существования», или что-то в этом роде. Наручники размякнут и дубинки загнутся, будем же свободными, черт побери.

– Президент Соединенных Штатов внезапно косеет и уплывает! – кричу я.

– И анчоусы станут пылью! – кричит Кофлин.

– На Златые врата – Голден-Гейт закатную ржавчину вылью, – говорит Альва.

– А анчоусы станут пылью, – настаивает Кофлин.

– Плесните-ка мне еще глоток. О! о! ого-го! – Джефи вскакивает: – Я тут Уитмена читал, знаете, что у него написано: «Вставайте, рабы, и устрашите иноземных титанов» – я хочу сказать: вот она позиция барда, поэта, дзенского безумца, певца неизведанных троп, смотрите, бродяги с рюкзаками заполоняют мир, бродяги Дхармы, они не подписываются под общим требованием потреблять продукты и тем самым трудиться ради права потреблять, на хрена им все это говно, холодильники, телевизоры, машины, по крайней мере новые шикарные машины, все эти шампуни, дезодоранты, дрянь вся эта, которая все равно через неделю окажется на помойке, на хрена вся эта система порабощения: трудись, производи, потребляй, трудись, производи, потребляй – великую рюкзачную революцию провижу я, тысячи, миллионы молодых американцев берут рюкзаки и уходят в горы молиться, забавляют детей, веселят стариков, радуют юных подруг, а старых подруг тем более, все они – дзенские безумцы, бродят себе, сочиняют стихи просто так, из головы, они добры, они совершают странные непредсказуемые поступки, поддерживая в людях и во всех живых существах ощущение вечной свободы, вот что мне нравится в вас, Смит и Голдбук, люди с восточного побережья, а мы-то думали, что там все давно сдохло.

– А мы думали, у вас тут все сдохло!

– Вы внесли какой-то свежий ветер. Да понимаете ли вы, что чистый юрский гранит Сьерра-Невады, гигантские хвойные деревья последнего ледникового периода, эти озера, которые мы только что видели, – одно из величайших проявлений этой земли, вы только подумайте, какой великой и истинно мудрой станет Америка, если всю эту энергию, изобилие, пространство сконцентрировать на Дхарме.

– О-о, – это Альва, – вот затрахал своей Дхармой.

– Эх! Все, что нам нужно – кочующее дзен-до, в котором бы старый бодхисаттва мог путешествовать, не сомневаясь, что всегда найдет ночлег у друзей и место, где сварить кашку.

– «Сидели ребята, раз-два-три, и Джек сварил кашку во славу двери,» – прочел я.

– Чего-чего?

– Это я стишок сочинил. «Сидели ребята у костра в ночи, а кто-то им Будто объяснял ключи. Сказал он: братцы, Дхарма – дверь…» Нет, постой… «Ключей немало, я все перечел, но дверь лишь одна, леток для пчел. Внемлите же, братцы, внемлите мне, я мудрости набрался в Чистой Стране. У вас, ребята, вино в головах, для вас сложноваты мои слова. Скажу попроще, как бутылка вина, как ночная роща, как речная волна. Когда же постигнете Дхарму Будд, старых, усталых, вершить сей труд, сидеть себе с истиной, приняв на грудь, в Юме, Аризона, или еще где-нибудь, прочь благодарности, стану вещать, я здесь для того, чтоб колесо вращать, все создано Духом, на всем его власть, и создано лишь для того, чтоб пасть».