Трое в машине - Щеголихин Иван Павлович - Страница 15

— Она милицию требует, а он чемодан вырывает.

«Создать видимость: муж — жена — ссора, это для них, для толпы, а для нее — сдаться, дать понять ей, что он уже не хозяин положения, сдался наконец, сломался, что так и есть, так и есть».

— Таня, я тебе не все сказал. Таня, прости меня.

— Ненавижу, — повторила она тише, до нее стали доходить его слова, его испуг, растерянность. Он буквально выдавил ее пальцы с ручки, перехватил чемодан в левую руку, а правой взял ее за локоть.

— Идем, Таня, идем!

Он потащил ее к машине, поставил чемодан на асфальт и увидел, что к ним идет милиционер и парень с красной повязкой. Скрываться поздно.

Умереть под пулей было не так страшно, куда страшнее — стать самому преступником. Если сейчас задержат ее с чемоданом, уже не только ее, а их вместе, и свидетели из толпы скажут, что тут произошло и как, и если чемодан вскроют...

— Таня, милиция, ты погубишь и себя и меня. Положи мне руки на шею, Таня!

Она нерешительно, медленно, через силу подняла руки — и приникла к его груди, упала, зарыдала сразу, бурно, тяжко, захлебываясь; а милиционер подошел и что-то требовательно сказал, Демин не слышал, он старался удержать Таню, силы ее оставили, она падала из рук Демина, содрогаясь от плача.

— Таня, милая, я спасу тебя, Таня, никогда не оставлю, никому не отдам, успокойся, Таня, — говорил Демин ей в волосы, только для нее и ни для кого больше, бормотал, бормотал, смятенный от ее рыданий, от несчастного ее вида, бессилья. Сколько сил надо было ей для схватки, и с кем — с Жареным, и с ним, с Деминым, и, наконец, с самой собой, сколько же надо сил!...

Он едва довел ее до машины, а открыть дверцу не смог, руки заняты, прислонил ее спиной к машине:

— Таня, крепись, совсем немного осталось, Таня, ты сильная, смелая, перестань, прошу тебя...

Она слышала, пыталась и не могла, давилась слезами. Милиционер стоял в двух шагах, словно боясь приблизиться, как бы его не омочили слезы, и говорил монотонно:

— В чем дело, граждане, в чем дело, культурные люди в общественном месте...

Дружинник стоял рядом с ним и держал в руках чемодан.

— Да они уже помирились, — громко решила тетка с цветами. — Молодые да дурные, бить некому. — Но осталась досматривать, видно, спешить ей некуда, а другие уже шли мимо.

Таня нетвердой рукой попыталась нашарить ручку дверцы, Демин открыл и помог ей сесть. Затем шагнул к дружиннику. «Не отдаст — вырву силой». На грани себя чувствовал. И все-таки спокойно и решительно взял чемодан.

Бросил чемодан в багажник, захлопнул крышку, запер. И вернулся к милиционеру, ко всему готовый — следовать за ним, протокол подписывать, штраф платить и так далее. Чемодан в багажнике, ключ в кармане, Таня в машине — все! Он готов для любой ответственности.

— Культурные люди, своя машина, — с упреком сказал милиционер. — Чего скандалить-то? Зачем милицию звали?

— Ну бывает, знаете, — Демин сконфуженно улыбнулся. — Извините.

— Беспорядок, шум поднимаете, народ тревожите, — продолжал милиционер, поглядывая на Таню, ожидая от нее претензий. — Штрафуем за такие вещи.

— Что ж, пожалуйста, — покаянно согласился Демин. — Так получилось, извините.

— Чья машина? — деловито спросил дружинник, внося свою лепту в дело.

— Моя машина.

— Документы.

Демин достал водительские права, подал их милиционеру. Тот взял, шагнул к багажнику, сверил номер.

— Культурные люди, а устраиваете, — еще раз пожурил он. — В общественном месте.

Никто уже на них не смотрел, ушла и тетка с цветами, и дружинник взыскующе посматривал по сторонам.

Милиционер вернул права.

— Дома надо скандалить, — назидательно заключил он. — Можете ехать.

Они отошли, а Демин еще постоял немного. Посмотрел на часы — одиннадцать. Три часа прошло, всего-навсего. Демин вздохнул, облегченно, радостно, поднял голову — ясное небо, солнце. С ревом приземлился лайнер.

Сел в машину, вставил ключ зажигания, но заводить не стал, дрожали руки.

— Я злой, Таня, я жестокий! — воскликнул Демин в шальной радости. — Потому что я счастлив! Вам некуда пойти, некуда поехать — только ко мне! Я рад, Таня, я эгоист проклятый, ругайте меня, бейте!

— У вас есть платок? — спросила она.

Он подал. Она вытерла лицо, глаза, громко, прерывисто вздохнула и обернулась к нему. Брови сдвинуты, губы сжаты, она будто ожидала удара.

— Не надо, Таня. — Демин поднес руку к ее лицу, мягко, нежно разгладил складку между бровей. — Все будет хорошо, Таня, я хочу, чтобы вы мне поверили. — Он убрал руку, и брови ее опять напряглись. — Я вас никогда не оставлю, Таня, ни в какой беде. Вы будете жить у нас, займете комнату — и все. Сколько захотите, столько и будете жить, — ласково говорил и говорил Демин. — Сейчас приедем, я напою вас чаем, будете отдыхать, а я отвезу быстренько этот чемодан чертов и все улажу, Таня, все устрою. Меня поймут, и Шупта поймет, и Дулатов тем более. Отойдете, успокоитесь. Будете жить. А потом можно поехать. На Черное море, если хотите. Я вас помирю с отцом, с матерью, со всем миром. Вы верите мне?

Она отвернулась от него, быстро, чтобы скрыть свое лицо.

— Хорошо, Таня?

— Я не могу... — с трудом выговорила она, не оборачиваясь. — Я вынуждена... еще поплакать. — Подняла руки на приборный щиток, положила голову на руки, плечи ее затряслись.

Демин хотел погладить ее плечи, погладить ее волосы, острая жалость одолевала его, хотел коснуться ее и не мог, хотел — и не мог. И не сможет. Пока она сама не протянет руку.

Сентябрь, 1972.