Дар юной княжны - Шкатула Лариса Олеговна - Страница 49

— Оля, Оленька, проснись! — потряс её за плечо Зацепин. Ольга проснулась, и глаза её, остановившись на знакомых лицах, потеряли испуганное затравленное выражение, но тут же опять беспокойство охватило ее:

— Идут! Они уже идут!

Будто в ответ на её слова прогремел засов, дверь открылась, и в камеру ввалилось сразу несколько человек, одетых кто во что.

— Кого это тут немцы арестовали? — спросил один из них, в мундире без знаков отличия.

— Всякой твари — по паре, — глубокомысленно заметил другой, в казацкой черкеске.

— Что нам с ними делать: отпустить или выяснить, за что арестованы? Немцы — народ дотошный, просто так не сажают.

— Отпустите нас, пожалуйста, — не выдержав напряжения, выступил вперед Аренский. — Мы ничего плохого не сделали. Мы — просто цирковые артисты, которые зарабатывают себе на жизнь выступлениями…

Договорить он не успел. В камеру ворвался тот самый длинноволосый из Ольгиного сна. Револьвер прыгал в его дрожащей руке. На отрешенном лице блуждала улыбка юродивого. Вошедшие до него поспешно расступились.

— Опять Мишку разбирает, — прошептал кто-то.

— Это он! — закричал длинноволосый. — Переодетый офицер!

— Вы ошибаетесь, — попытался протестовать Василий.

— Миша никогда не ошибается! Я вас — золотопогонников — в любом виде чувствую! — длинноволосый взвел курок, и никто из присутствующих не успел опомниться, как он выпустил всю обойму в несчастного Аренского.

— Пап-ка-а! — страшным голосом закричал Алька. Убийца отшатнулся. Герасим подхватил обмякшее тело директора труппы. Ольга в ужасе спрятала лицо на груди Вадима.

— Кат! — закричала Катерина и тигрицей бросилась к длинноволосому. — Убивец!

Она расцарапала в кровь его лицо и стала трясти, ударяя головой об стену.

Убийца не сопротивлялся, обмякший, как шар, из которого выпустили воздух.

— Что здесь происходит? — раздался чей-то властный голос.

У дверей камеры стоял небольшого роста человек с землисто-желтым лицом, маленькими черными глазами и тоже длинными, до плеч, волосами.

"Где я его видела?" — мучилась, пытаясь вспомнить Ольга.

— Да вот, батька, — виновато сказал человек в мундире. — На Мишку опять накатило, все ему переодетые офицеры мерещатся. Грохнул одного из тех, что в камере сидели. А тот сказывал, будто циркачи.

— Революция без жертв не обходится, — философски заметил человек, которого называли батькой. — Несчастный случай. Если и вправду артисты, мы свое революционное извинение принесем. Загладим, так сказать, вину.

Ольга не верила своим ушам.

— Как же её можно загладить, если человека нет?

— Все мы — смертные, — батька бесцеремонно оглядел девушку с ног до головы. — Как, говорите, загладим?.. Ваше имя, куда направляетесь?

— Наталья Соловьева, цирковая артистка. А направляемся мы в Мариуполь.

— Загладим мы вину тем, господа артисты, что до Мариуполя дадим вам провожатых. У вас один товарищ погиб? Зато другие останутся целы, что без нашей помощи вряд ли случится… Да, а Мишку к знахарке отвезите, на хутор. Пусть травами отпоит, а то эдак скоро на своих начнет кидаться!

Он хотел погладить по голове безутешно рыдающего Альку, но, встретив его сумасшедший взгляд, на полпути отдернул руку.

— За что немцы вас арестовали? — обратился он к Герасиму, решив, что тот — за главного.

Герасим привычно вытянулся перед атаманом, но в груди у него появился противный холодок: ну, как батька вспомнит служившего у него матроса. Обвинение в дезертирстве, — и ему не сносить головы! Но атлет зря опасался: в последний год перед батькой прошло великое множество людей. В довершение ко всему, матросская форма так же меняла облик человека, как и цирковая атласная рубаха.

— Немцы поначалу арестовали нас просто для проверки, а потом…

— Давай, не стесняйся, мне, как и попу, можно рассказывать все, батька в упор посмотрел на Герасима маленькими проницательными глазками, и, надо сказать, взгляд его проникал в самую душу.

Впрочем, Герасим намеренно шел ва-банк.

— Потом они нашли у нас револьверы. Директор пытался разъяснить, Герасим кивнул на распростертое тело Аренского, — что они нужны нам для номера, но ему не поверили.

— Для какого же номера? Мне тоже интересно.

— Стрельба по мишени. С завязанными глазами. У нас О… Наталья Соловьева стреляет.

— Женщина-амазонка? — батька однако был начитанным. — А на вид просто интеллигентная барышня. Что ж, посмотрим. Если… номер понравится, вы — свободны. И оружие дадим, какое захотите. Революция — не против искусства!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Раненая кашлянула, глубоко вздохнула и открыла глаза. Таких глаз хлопец ещё не видел: они были не светло-голубые, как у Юлии, а темно-синие, как колокольчики на хуторском кладбище. Увидев склонившегося над нею Яна, она не испугалась, не вздрогнула и даже, кажется, не удивилась.

— Ты кто, архангел Гавриил?

— Архангел Ян, — тоже пошутил он.

— А разве есть архангел с таким именем?

— Раньше не было, теперь есть. Я — новенький, меня ещё не все знают.

Но тут она что-то вспомнила, и улыбка сползла с её лица.

— Постой, меня, кажется, ранило?

— Ранило. И ты упала.

— Упала, — медленно повторила она. — Значит, ты все знаешь?

— Наверное, раз я тебя перевязывал.

— Ты — санитар?

— Нет, я случайно здесь оказался.

— И меня никто не искал?

— Думаю, просто некому было, — опрометчиво брякнул Ян. — Если не считать тех, что за вами гнался. Один из них вроде интересовался. Даже мечтал вернуться, посмотреть, насмерть тебя или нужно дострелить.

Она заплакала, не приняв шутки.

— Отец! Значит, его убили!

— Ну, с чего ты взяла, — неуклюже стал успокаивать её растерявшийся юноша. — Мало ли, может, наступление началось и он прорваться не может…

— Ты его не знаешь, — она ещё раз всхлипнула и перестала плакать. — Если бы он был жив, его бы ничто не остановило. Через все преграды прорвался бы, а за мной приехал!

— Слезы вытереть? Остался ещё кусок твоей рубашки.

— Ты разорвал мою рубашку?

— Разорвал. Раны положено перевязывать, а у меня под рукой больше ничего не было.

— Господи, — она покраснела, — что же ты ещё видел?

— Ничего такого, чего нет у других. Или ты бы предпочла истечь кровью?

— Почему ты все время ехидничаешь?

— Ты первая начала.

— А тебя действительно звать Яном?

— Конечно, зачем мне чужое имя?

— Ну, сейчас многие скрываются.

— Представляешь, я знаю одну девушку, которую почему-то звали Сережкой.

— Слишком много знаешь, — проворчала она и попросила: — Ян, помоги мне подняться.

— Зачем? Тебе нельзя подниматься, откроется рана.

— Какой ты непонятливый! У каждого бывают минуты, когда нужно ненадолго выйти.

— Хорошо, я отнесу тебя… за стог.

— Еще и подержишь, как маленькую.

— И ничего страшного не случится. Смотри на меня, как на врача.

— Ну да, рану перевязал — сразу другим стал. Теперь ты не мужчина, а евнух из гарема.

— Я не просто перевязал рану, я вытащил пулю. Хочешь поглядеть?

Ян вынул из кармана пулю, которую было выбросил, а потом еле нашел в стерне, и протянул девушке на ладони. Она вздрогнула. И тронула свинец пальцем: в крови! Будто своей смерти коснулась. Холодок даже по сердцу прошел. Юноша отвлек её от мрачных мыслей.

— Попробуем подняться. Бери меня правой рукой за шею. Крепче. Так. Теперь я смогу взять тебя на руки. Что? Оставить тебя одну? А если ты упадешь?

— Придешь и поднимешь, — хмыкнула девушка. — А пока я попробую сама.

Она покачнулась.

— Иди-иди, это ничего, от потери крови слабость. Врач! Если уж совсем меня скрутит, никуда не денешься, позову…

Ян привалился с другой стороны к стожку и слушал, как она, постанывая, расстегивает галифе. Потом она позвала.

— Ян, помоги!

Хлопец поспешил к ней. Девушка привела в порядок одежду и полулежала в изнеможении на том же стожке.