Дар юной княжны - Шкатула Лариса Олеговна - Страница 44

Поручик Зацепин украдкой поглядывал на Ольгу, на её отрешенное бледное лицо, и его сердце сжималось от жалости и любви, в которой он никак не решался ей признаться. Юная аристократка, к среде которой он прежде относился с некоторым пренебрежением за её изнеженность и неспособность противостоять серьезным житейским бурям. И вот перед ним — эта маленькая мужественная амазонка, хрупкий, и, в то же время, стойкий цветок. Вадиму хотелось целовать её маленькие ножки с благоговением: разве не были аристократками легендарные женщины-декабристки? И Оленька Лиговская вряд ли уступала им в стойкости!

— Ой! Я его вижу… Господи, какие жуткие кровавые глаза…

Княжна сидела, уставясь в одну точку и разглядывала нечто, видимое только ей. Она говорила ровным монотонным голосом, как если бы вдруг сошла с ума. Зацепин кинулся было к ней, но Аренский движением руки остановил его и поднес палец к губам, призывая к молчанию.

— У него длинные волосы до плеч. Черная шапка. Лицо желтое, как чахоточное. Сапоги высокие. Небольшого роста, но злой и мстительный; он умеет обращаться с людьми, знает их слабые стороны. Люди пойдут за ним, много людей. Сколько их погибнет под его черными знаменами!

— Да это же никак батько Махно! — прошептал Герасим.

Ольга замолчала, и взгляд её снова стал осмысленным.

— Господи, что это со мной было?

Она обвела всех глазами и вдруг протянула руки к Зацепину.

— Вадим, мне страшно! Смотри, даже руки похолодели.

Он наконец смог её хоть ненадолго обнять.

— Успокойся, Оленька, ничего страшного. Ты просто переволновалась. Мы все устали.

— Но я его видела. Так отчетливо, будто была рядом.

— Герасим опознал твое видение: это батька Махно.

Катерина почувствовала смущение и неловкость Ольги и увела разговор в сторону.

— Бабы на базаре судачили, что этот батька так бьет немца — пух и перья летят.

Аренский посмотрел на поручика.

— Вадим, ты же военный, объясни, как получается, что бандит, самозванец бьет регулярные войска?

Зацепин хмыкнул.

— Честно говоря, поначалу я тоже не мог понять, как это необученное мужичье, — он покосился на Катерину: не обидел ли? — не просто бьет, а прямо-таки вдребезги разбивает вымуштрованных немцев и австрияков. Потом понял: немецких генералов губит их извечный педантизм. Они, видите ли, желают воевать по правилам! И до сих пор не могут понять, куда вдруг девается огромная армия знаменитого анархиста после очередного сражения. Только что, кажется, была, и вот её уже нет! Ну все, решают немцы, разбили, рассеяли, внушили страх и ужас. Но Соловей-разбойник мистер Махно сует пальцы в рот, свистит — и вновь армия под черными знаменами, ещё больше, чем была. И опять налетела без предупреждения, и опять колет-рубит, в плен не берет и плюет на все международные нормы.

Он улыбнулся женщинам.

— Простите, милые дамы, я, кажется, увлекся, — вам сие неинтересно.

Нельзя было не заметить, что молодые женщины слушали его, затаив дыхание, и им было интересно, но Вадиму захотелось порисоваться перед ними.

— Ты не прав, Вадим, что рассматриваешь нас только как милых дам, — нахмурилась Ольга. — Разве мы с Катей не доказали, что можем воевать наравне с вами?

— Якщо бандиты поручика убывалы, милые дамы узялы зброю [37], та и поспышылы надопомогу, — Катерина свое недовольство, как всегда, выразила на "мове".

Зацепин смутился. Он уже был не рад, что так неудачно пошутил. Герасим решил выручить товарища.

— Катя, Оля, охолонитесь! Чего вы на поручика напали? Воины вы, воины, никто и не сомневается! Подтверди, Вася.

— Амазонки! — преувеличенно сказал тот, посмеиваясь про себя их детским порывам.

Почему-то все, кроме него, тотчас забыли о странном поведении Ольги. Чего это вдруг она стала вещать? И видеть сквозь стены. Поручик приписал это нервам: перевозбудилась, вот и мерещится черт-те что! Но Катерина подобное в своей жизни видела. Ее свекровь страдала приступами падучей, во время которой однажды предсказала даже свою скорую смерть.

Аренский Ольгу жалел. Он представлял вполне отчетливо, что за бесценный дар в ней открылся. Но он знал также, что это и тяжелая ноша, и боялся, что она окажется непосильной для хрупких девичьих плеч.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— Господа, поздравьте с удачной охотой! Сегодня навеселимся от души. Прошу любить и жаловать: одинокий краснопузый волк!

Юнкер Быстров и подпоручик Вяземцев застыли в картинных позах, давая полюбоваться остальным "добровольцам" своей добычей — привязанным за руки и за ноги к толстой жерди, которую они несли на плече, красноармейцем Яном Поплавским.

"Какой там волк! Жалкая полевая мышь не попалась бы так глупо! И на что? На мальчишескую уловку: протянули поперек тропинки веревку, а он споткнулся, упал, получил по голове, а когда очнулся — висел, связанный по рукам и ногам".

— Что у нас сегодня за пьеса, Вяземцев? — капризно спросил один из юнкеров. — Надеюсь, не распятие Иисуса Христа? Прежний-то крест мы давеча сожгли, а сколачивать новый — была нужда!

"Охотники" приладили жердь с висящим Яном между деревьями и отошли.

"Хоть бы с палки сняли, гады, — ругнулся про себя Ян, — будто и вправду кабан дикий, а не человек!"

— Ну, я не знаю, — растирая плечо, пробурчал Вяземцев, — не хотите распятие — придумайте что-нибудь другое. Жаль, от моря далековато ушли, можно было бы утопление фанатика организовать.

— А если аттракцион открыть? — предложил юнкер Быстров. — Человек-мишень. Видели, у красных теперь форма новая? Оденем ему этот шлем и будем стрелять в звезду!

Он вытащил из-за пояса буденовку Яна.

— Штабс-капитан в прошлый раз ругался, — заметил доброволец в полевой форме и черной казацкой папахе. — Обещал пять суток ареста каждому, кто будет в спектакле участвовать. Мол, для пленных у нас штаб имеется.

— Вот именно, — хмыкнул Вяземцев, — штабные за языка и стопку не нальют, а если что ценное из него вытянут, все себе в заслугу припишут!

"У них рядовых нет, что ли?" — думал Ян, наблюдая за добровольцами под неудобным для себя углом, но это наблюдение хоть как-то отвлекало его от дурных предчувствий.

Со стороны лагерь этой деникинской части ничем не отличался от красноармейского: такая же поляна, такой же костер, только чувствовалось, что вояки здесь более опытные. Ян увидел окопы, хорошо замаскированные землянки. Красные спали в наспех сооруженных шалашах, а то и вовсе под открытым небом.

Какой-то офицер в наброшенной поверх кителя шинели читал книгу при свете костра, и по лицу его блуждала усмешка.

— Вы, господин прапорщик, конечно, наше занятие презираете? В вашей офицерской школе такое не преподавали, — нарочито любезно обратился к нему подпоручик Вяземцев.

— Никак нет, господин подпоручик, — прапорщик привстал, поклонился и опять сел. — В офицерской школе нас учили действия старших по зданию не обсуждать.

Говорил он внешне спокойно и бесстрастно, но чувствовалось, что эти два офицера не любят друг друга.

— Вяземцев, перестаньте цеплять Степуру, — вполне дружелюбно, но с приказной ноткой в голосе сказал офицер с погонами поручика. — А если кому что-то не нравится, всегда можно найти для отдыха другое место — лес большой. Вон и разведчики костер наладили. Небось, нашему улову завидуют. Им в рейде ничего, кроме трупов, не досталось. Давайте, друзья, "языка" нам во всей красе покажите, что это он у вас до сих пор мешком висит?

Яна сняли с жерди и поставили на ноги. Он покачнулся и упал.

— Ноги затекли, — буркнул прапорщик, глядя на подчеркнуто неуклюжие попытки двух юнкеров поставить пленного в вертикальное положение.

Остальные хохотали.

— Хорошо бы все наши враги были такими беспомощными, не правда ли? — заметил поручик.

Яну эти слова показались обидными, и он, как только смог упереться в землю, уперся и остался стоять, исподлобья глядя на пленивших его.