Дар юной княжны - Шкатула Лариса Олеговна - Страница 20

Вошла Беата с подносом, уставленным закусками. Чувствовалось, что ей больших усилий стоит удерживать поднос больными руками.

— Что это ты бинты нацепила? — презрительно сморщилась Юлия. — Разжалобить хочешь?

— Так ведь… доктор Вальтер, — прошептала остолбеневшая в первый миг Беата.

— Ох, уж этот неудавшийся медик! Потакать слугам — только баловать их…

Юлия явно получала удовольствие, унижая провинившуюся служанку и провоцируя возмущение Яна. Но юноша, однако, понимал, что всякая попытка с его стороны заступиться за Беату принесет ей только лишние неприятности.

— Довольно, можешь идти! — Юлия потрепала Беату по щеке, хотя со стороны это выглядело скорее битьем.

Беата поспешно выскочила за дверь.

"Ишь, змеюка! — думал между тем Ян. — Вот и слушай Ивана про служение людям… Выходит, будут драть тебя, как козу, а ты и не ответишь!"

Только Беата ушла, Юлия — будто маску ряженые — надела на лицо ясное невинное выражение. Хлопец тоже опомнился и воскликнул:

— Ох, и гарная вы краля, пани Юлия, глазам больно смотреть!

Юлия довольно улыбнулась и подумала: "Может, зря я так злюсь на Беату? Чем она может заинтересовать красивого парня, кроме одного…"

А Ян между тем задал вопрос, который беспокоил его все это время: не расскажет ли пани Юлия, почему, глядя на него, вспомнила о каком-то князе Даниле?

— А кто был твой отец? Тоже селянин?

— Мама говорила, он был из знатных, но точно я не знаю.

— И я не знаю, чего вдруг тебя с князем Данилой связала. Показалось, что похож ты на него, а, может, вы — просто однофамильцы? Много себе не воображай: ты — и князь Данила, небо и земля!.. Вот если бы ты имел на шее какой-нибудь золотой медальон с гербом Поплавских… — она усмехнулась углом рта, — это было бы так романтично! Шучу… Когда тебя переодевали, все тщательно просмотрели: голодранец ты, дружок! Сама не знаю, чего это я с тобой вожусь?!

Ее двусмысленные намеки и шуточки, похожие на откровенное издевательство, вывели наконец Яна из себя.

"Я должен заставить её, — решил он, — делать все, что скажу! И чтобы выглядело это как в жизни, а не как во сне. Но как?"

Чудесный Янеков дар попал в руки совершенно неумелые. Кто мог ему объяснить, что со всем этим делать? Не выбросишь же вон то, что уже живет в тебе, и не просто живет, а настойчиво просится: возьми меня, используй как хочешь, стань хозяином… Разве мог молодой парень устоять против такого искушения?

Юлия продолжала как ни в чем не бывало назидательно говорить с Яном, не сомневаясь в его подобострастном внимании. И вдруг… она осеклась. Опять этот тяжелый пристальный взгляд! Она рванулась было встать, топнуть ногой, хлопнуть дверью, может, ударить дерзкого холопа, но тело отказывалось ей повиноваться. Все члены налились тяжестью, происходящее вокруг потеряло реальность и окуталось туманом. Голова отяжелела, склонилась к плечу; Юлии неудержимо захотелось спать. А может, ей приказывал спать его голос? Но у неё уже не было ни сил, ни желания сопротивляться.

А Ян действительно приказал ей:

— Спи, Юлия!

Она послушно прикрыла глаза.

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Раздевайся, — вдруг неожиданно для самого себя велел ей Ян. — Покажи, какое красивое у тебя тело. Я ведь приглянулся тебе, и ты хочешь мне угодить.

Он было смутился от собственного нахальства, но упрямо решил не отступать. Разве Юлия на его месте стала бы с ним церемониться? Он встал, запер дверь и опять подошел к ней,

Юлия с такой поспешностью стала раздеваться, что парень струхнул. Одно дело — с Беатой. Совсем другое, заставлять силой, пусть только слова, саму дочь могущественного пана.

— Юлия, посмотри, это же я, Беата, твоя горничная!

От волнения он даже не подумал, что Беата никак не могла называть свою госпожу на "ты", ему просто хотелось изменить ситуацию: слишком быстро он решил раздеть Юлию. Но Юлия его оговорки, кажется, не заметила. Она подошла к Яну и стала расплетать воображаемые косы, приговаривая:

— Ну, что ты дрожишь, глупенькая? Заплела такие красивые волосы в эти дурацкие косички! Смотри, мы их расплетаем и как красиво рассыпаются они по плечам! Сними это платье. Ты никак не можешь расстегнуть пуговицу? Дай я тебе помогу.

Она сняла с Янека рубашку и повлекла к постели.

— Быстрей, эти глупые тряпки только мешают. Какая у тебя нежная кожа, совсем как у благородной.

Изумленный юноша сбросил с себя остатки одежды, помогая разоблачаться торопящейся Юлии.

— А теперь ложись. Убери руки, дурочка, у тебя такие красивые груди! Как яблочки в саду.

Юлия принялась ласкать воображаемую Беату, а потом вдруг так прильнула к соску груди Яна, что у него мурашки по коже побежали. А её губы опускались все ниже, ниже. Ян не выдержал: такой ласки он себе не представлял.

— Опомнись, Юлия, перед тобой мужчина.

Но Юлия, казалось, не видела никакой разницы. О такой любви между девушками говорил ему Иван? Впрочем, Ян больше не мог сдерживаться и размышлять. Была — не была! И уже не задумывался, какой была Юлия в "здравом уме". Сама этого хотела, сама привела его сюда. У Яна не было к ней нежности, как к Беате, но Юлия, кажется, её и не ждала. Принимала его грубость с похотливыми стонами и криками, в ответ кусала его и царапала; это было, видимо, то, что батюшка в своих проповедях называл "грязным развратом", но Ян почему-то никаких угрызений совести не испытывал.

В конце концов от непривычных ощущений он утомился и устало скомандовал Юлии:

— Одевайся. Иди в свою комнату.

Он мог бы и приказать ей забыть обо всем, но в последний момент решил: пусть помнит. Помнит, что не всегда ей быть госпожой, что он сильнее её не по праву рождения или богатства, а… просто сильнее, и все!

Потом он лежал в полумраке легендарной зеленой комнаты, и мысли как толстые сонные поросята лениво ворочались в его голове: знал бы Иван, чем он только что занимался! Именно тем, о чем подпольный граф так презрительно отозвался, — использовал божий дар себе во благо. А стоит ли иначе? Каждый за себя. Кто защитит Яна Поплавского, попади он в переделку? Кто вступится? Один он на белом свете, и не на кого надеяться, кроме себя.

Дверь комнаты без стука отворилась, и в проеме возник низкорослый охранник по имени Миклош. Он неодобрительно посмотрел на лежащего — среди дня! — Яна и буркнул;

— Быстро собирайся! Пан Зигмунд приехал, тебя видеть желает.

У парня екнуло сердце.

— Зачем я ему понадобился, не знаешь?

— Раньше будешь знать — быстрее постареешь, — переделал на свой лад поговорку Миклош.

Они шли теми же коридорами, какими недавно Ян следовал за Юлией, но теперь за Яном, будто ангел смерти, молча и монотонно шагал охранник.

У комнаты пана Зигмунда он остановился, на пол-корпуса выдвинулся вперед и опять пропустил Яна вперед.

— Здоровы будьте, ясновельможный пан, — поклонился Ян мужчине, сидящему в большом похожем на трон резном кресле.

Прежде пана Зигмунда он не видел. И что-то в выражении глаз, в повороте головы напомнило ему Юлию, но на том сходство и кончалось. Лицо пана несомненно было примечательным. Прямой, резко очерченный нос, подбородок с ямочкой, черные брови вразлет, голубые выразительные глаза и пышная копна черных с проседью волос. Все черты в отдельности были красивыми, но соединенные на одном лице выглядели почему-то мрачными и даже зловещими. Из-за складки ли между бровями, стальной холодности глаз или изогнутых в презрении губ? Во всяком случае, в отличие от дочери, пан и не собирался смягчать производимое им на других впечатление.

— Миклош говорит, что видел тебя у дверей моей комнаты, — сказал пан Зигмунд, не отвечая на приветствие Яна.

— Я проходил мимо.

— А ещё он говорит, что шел ты от комнаты камердинера Ивана. Или ему показалось?

— Пану сказали правду. Иван пришел за мной на кухню, где я работал по указу пани Юлии, чтобы я помог ему перенести в его комнату кованый сундук.