Королева мести - Швейгарт Джоан - Страница 21

Я решила, что в деревянном сосуде находилось римское вино, и убедилась в правильности своих предположений, когда со стороны дома до меня донеслись смех и радостные вскрики. В Вормсе римляне никогда не были настолько дружелюбны, а мы — так гостеприимны. Поскольку все указывало на то, что римляне останутся у нас на ночлег, я стала оглядываться в поисках постели для сонного Гуторма. Мне удалось найти лишь плащ, жесткую, грязную смердящую ветошь. Я расстелила его на полу и заставила Гуторма лечь. Потом я пела ему пчелиную песню Хёгни до тех пор, пока он не уснул.

С наступлением сумерек на улице стало холодать. Нужно было подкинуть дров в очаг. Поскольку в доме я не нашла никакого запаса дров, мне пришлось выйти наружу. У дверей не оказалось даже поленца, а таскать запасы других слуг мне не хотелось. Какое-то время я постояла в темноте, собираясь с духом, чтобы пойти туда, где лежали запасы наших собственных дров: ко входу в наш дом. Я была настолько поглощена тем, как остаться незамеченной у открытой двери, что не обратила внимания на фигуру, сидевшую на камне слева от меня. Я тихо вскрикнула и уронила на землю поленья, которые успела взять. Они покатились к ногам незнакомца.

— Сестра? — спросила тень.

Это Хёгни! Я тут же побежала к нему. Хёгни огляделся и, убедившись, что никто нас не видит, подвинулся, уступив мне место на камне. Потом он протянул мне свой питьевой рог. Я сделала глоток и, поняв, что в нем было, тут же выплюнула на землю.

— Разве ты не любишь римское вино? — засмеялся Хёгни.

— Я вообще не люблю ничего, что имеет отношение к римлянам.

— Я тоже.

— Тогда почему ты пьешь их вино?

Он провел пальцами по моей щеке. Из-за вина от него неприятно пахло. В гуле, слышном из нашего дома, я ясно различала смех Гуннара.

— Я ненавижу в римлянах все, кроме их вина, — сказал он. — А вино у них доброе. Очень, очень доброе, — и он допил все, что у него оставалось.

— А наш брат? — спросила я. — По-моему, ему как раз многое нравится в римлянах.

Хёгни посмотрел на меня. В лунном свете я отчетливо видела шрам, деливший лицо на две части: он под углом пересекал лоб, нос и уходил вниз по щеке. Хёгни получил его много лет назад во время поединка с Гуннаром. Это было случайностью. Из-за шрама лицо брата приобрело свирепый вид, и женщины его сторонились. Я обычно не обращала на шрам никакого внимания. Если бы не он, лицо Хёгни можно было бы назвать красивым — прямой нос, рельефная челюсть, выпуклые губы и большие ярко-голубые глаза. Но этой ночью тень от лунного света, казалось, врезалась в линию шрама и не желала его покидать.

— Не надо недооценивать Гуннара, — предупредил меня Хёгни. — Он слишком хорошо помнит, что сделали с нами римляне в прошлом. Ведь находим мы применение клыкам и шкуре волка, по-прежнему ненавидя волков.

— Да, но стоит ли обнимать волка?

Хёгни бросил взгляд на наш дом.

— Тише. Тебя могут услышать. Давай, иди уже. Никто не должен тебя заметить.

— Ну и пусть, я не боюсь. Пускай меня слышат, — произнесла я, но уже тише, потому что на самом деле мне стало страшновато.

Я хотела добавить кое-что еще, но Хёгни зажал мне рот. Мы наблюдали, как юный римлянин, спотыкаясь, вышел из дома, держа в руке питьевой рог. Он посмотрел на звездное небо, потом сделал свободной рукой жест, который я никогда не видела ранее, и побрел на нетвердых ногах к дубам. Мы с Хёгни слышали, как он мочился за одним из них.

— А что это за жест он показал? — спросила я, когда римлянин вернулся в дом.

— Наверное, молился одному из своих богов, — рассмеялся Хёгни. — Знаешь, римляне не могут долго держать в себе вино! Я слышал, что, выпив лишнего, они засовывают пальцы себе в горло, чтобы их вырвало. Потом идут спать, а проснувшись, начинают пить снова.

Хёгни смеялся и смеялся, и я поняла, что он и сам выпил немало. Когда он успокоился, я спросила:

— Что значит «своих богов»?

— Думаешь, боги есть только у гаутов?

— Ты хочешь сказать, что римляне молятся Водену, Тору и…

— Глупая девчонка! Нет, конечно. У них свои боги.

— Но как это возможно, если наши боги создали мир и людей в нем?

Хёгни хлопнул себя по колену и почти завыл от смеха.

— Я и не знал, что моя сестра такая невежда! — весело воскликнул он. — Возвращайся в хижину Кламара и молись Водену о том, чтобы он даровал тебе мудрость.

Я быстро встала.

— Я лучше помолюсь Водену о том, чтобы мои братья в один прекрасный день узнали, что такое доброта, — с этими словами я ушла, нахмурившись, но унося в своем сердце любовь к Хёгни.

Однако мысль о том, что римские боги смотрят на нас из Валгаллы, общаясь или воюя с нашими богами, напугала меня. Когда мне стало невыносимо слышать за своей спиной смех Хёгни, я побежала.

Я долго лежала на полу и дрожала. Дрова я оставила там, где они упали, и теперь у меня не хватало мужества вернуться за ними. Для того чтобы отвлечься от мыслей о римских богах, я стала думать о Гуннаре и о том, будет ли он и дальше укреплять союз с римлянами. И теперь я неожиданно поняла, что ему ничего не стоит выдать меня замуж за одного из римлян, чтобы добиться более сильного и плодотворного союза. Эта мысль напугала меня еще больше, чем предыдущая, о римских богах на Валгалле, и я прижалась как можно ближе у Гуторму, спящему на вонючем плаще. Несмотря па все усилия уснуть, я то и дело ловила себя на попытке представить, каково это — быть замужем за римлянином. Я знала о римлянах лишь то, что они безжалостны, жадны, а их женщины любят мед. В своем воображении я представляла, как втираю мед в кожу и молюсь богам, чьи имена и поступки мне незнакомы. Сквозь грезы до меня донесся стук копыт. Лошади галопом мчались по нашим пастбищам. Это слуги наших работников ехали на лошадях своих хозяев, чтобы вступить в ряды римской армии и отправиться в пределы Западной империи вместе с остальными приношениями. Мне тало жаль их, и я помолилась Водену о том, чтобы с ними хорошо обращались.

Я проснулась до рассвета, все еще расстроенной и замерзшей, не в силах пошевелиться. Постепенно я поняла, что дрожала всю ночь. Я не могла вспомнить, какие сны видела, но точно знала, что в них был Гуннар, и что меня, в конце концов, выдали за римлянина. Я снова услышала лошадей и решила, что теперь это кони римлян, готовящихся к отъезду. Мне не хотелось выходить из хижины до тех пор, пока те не отправятся восвояси, поэтому я попыталась снова уснуть. Закрыла глаза и стала думать о матери. Неужели ей тоже пришлось ночевать в одной из хижин наших слуг? Мне представилось, что она у Марты, в спокойствии и тепле у очага старой женщины. Подумав об огне, я снова уснула, но мне тут же привиделось, что я лежу на снегу, окруженная римлянами, которых узнала по крепким сапогам, не решаясь взглянуть им в лица. Они стояли надо мной и говорили на своем языке. Я зажмурила глаза, чтобы они не догадались, что я очнулась, и стала молиться о том, чтобы они поскорее устали меня рассматривать и ушли. И вдруг внезапно я оказалась в другом месте. Я по-прежнему лежала на земле, но на этот раз — в высокой болотной траве. Римлян больше не было, но теперь меня окружали гуси. Подобно римлянам, эти гуси тоже говорили обо мне, однако их язык я понимала лучше, чем римский. Они обсуждали, как мне помочь, чтобы я не дрожала. Потом вожак предложил гусям собраться и прижаться ко мне. Так они и поступили, и я сразу же почувствовала себя в тепле и покое. Но потом один из гусей наклонил голову и нелепо поцеловал меня в щеку. Даже во сне я поняла, что поцелуй был настоящим, и вынырнула в явь.

— Мама? — пробормотала я со все еще закрытыми глазами. Я слышала, как глубоко дышит во сне Гуторм, по никаких других звуков различить не смогла. Я чувствовала вес покрывала па своем теле. Это его во сне я приняла за гусей.

— Хёгни?

И снова не получила ответа. Конечно же, никто из римлян не стал бы укрывать меня и так нежно целовать. Тихо было и внутри хижины, и снаружи. Я чувствовала, как сквозь щель в стене просачивается солнечный свет. Теперь я была уверена в том, что римляне уже уехали, открыла глаза и принялась рассматривать затылок Гуторма. Его светлые волосы сбились, и пришла пора снова его искупать.