Магия отступника - Хобб Робин - Страница 114

— Ни один из нас не остался незапятнанным, — добавил он, пока я молчал. — Во имя собственных народов мы совершали страшные несправедливости.

И это тоже было правдой. Я сидел в прохладе весеннего дня и размышлял над его предложением.

— Но откуда нам знать, кто из нас сохранит самосознание? — напрямик спросил я.

В глубине души я сомневался, что мальчик-солдат вообще предложил бы слияние, не будь он уверен, что этим кем-то окажется именно он.

— А откуда нам знать, что это будет лишь один из нас? Возможно, вместе мы станем кем-то другим. Личностью, которой прежде не существовало. Или тем, в кого вырос бы тот мальчик, которым мы были прежде.

Он лениво оторвал от гниющего бревна слой мха. Во все стороны прыснули мелкие жучки, тут же скрывшиеся в изъеденной древесине.

— Я мог бы сделаться человеком, которым мне суждено было стать, пока меня не разделили, — задумчиво проговорил я.

Сыном-солдатом моего отца. Ко мне вернулась бы беспощадность, украденная у меня мальчиком-солдатом, способность укрепиться сердцем, чтобы совершать ужасные вещи, которых требует война.

— Разве я не мог бы сказать ровно то же самое? — рассмеялся он вслух. — Разве я не ощущал ту же разъединенность, когда ты отделился от меня и вернулся в дом нашего отца, а затем отбыл учиться? Или ты думаешь, что я не испытывал подобного? У меня было детство, меня вырастили гернийцем, сыном нового аристократа. Я помню ласковые слова нашей матери. Я помню музыку и поэзию, хорошие манеры и танцы. Когда-то я был мягче. А потом встреча с Девара все изменила. Древесный страж взял меня под опеку. И я видел, как кто-то другой ушел с моим телом. Но я никогда не переставал быть «собой» для себя. Я не стал кем-то другим. Ты явно уверен, что по праву владеешь этим телом, Невар, что один ты можешь определять, какие поступки я совершу в этом мире. Как ты не можешь понять, что я чувствую в точности то же самое?

— Я не вижу возможного решения, — после долгого молчания сухо ответил я.

— В самом деле? А мне кажется, что оно напрашивается само. Мы уберем защиту и перестанем противиться друг другу. И сольемся. Станем единым целым.

Я попытался себе это представить, но внезапно ответ сделался для меня очевидным.

— Нет. Я не могу так поступить.

— Но почему ты не хочешь хотя бы попытаться?

— Потому что мне в любом случае невыносимо об этом думать. Если мы станем едиными и ты возобладаешь, я перестану существовать. Все равно как если бы я покончил с собой.

— Но я могу сказать тебе то же самое. Но этого может и не произойти. Как я уже говорил, мы можем просто стать новой, цельной личностью, в которой ни один из нас не будет преобладать.

— И это тоже окажется невыносимо. Я не в состоянии вообразить человека, сохранившего хотя бы часть моих этических принципов, но способного смириться с воспоминаниями о том, что ты творил в Геттисе. Мне эти поступки кажутся совершенно неприемлемыми. Я не могу принять их как часть моего прошлого. И я не приму.

Теперь надолго замолчал мальчик-солдат.

— А что насчет твоих злодеяний против народа? — наконец тихо спросил он. — Ты срубил дерево Лисаны. Ты научил гернийцев, как преодолеть магию Кинроува и валить деревья предков. Это, по-твоему, не убийство?

«Они были деревьями, а не людьми», — мелькнула в моем сознании мысль, но я ее не озвучил.

Это не было правдой. Когда деревья падали, это задевало и живущие в них души. Мои действия приводили к смертям точно так же, как и поступки мальчика-солдата. Ни один из нас не замарал в крови собственные руки — мы оставляли это другим. Но смерти, которым стал причиной я, столь же непростительны, как и избиение солдат. Мое сердце дрогнуло, когда едкое осознание впилось мне в душу. Эпини упомянула, что деревья скоро начнут рубить снова, возможно, уже начали. Я увидел в этом итог двух полумер: я сообщил командиру форта, как одурманить рабочих, чтобы преодолеть лесную магию страха. А потом мальчик-солдат своим кровавым набегом разжег в гернийцах такую ненависть, что они решили продолжать работы, несмотря ни на какой ужас или отчаяние. Вместе мы обрушили на народ эти смерти. И вместе сделали возможной бойню в Геттисе. Если бы мы были едины, могло ли произойти хоть одно из этих событий? Окажись мальчик-солдат вынужден разделить мои чувства, разве смог бы он совершать все эти зверства? Будь мы единым целым, не смог бы я отстоять в Геттисе свою точку зрения так, чтобы ко мне прислушались?

Что-то переменилось во мне в этот миг. Я и не осознавал, что до сих пор отделял себя от народа, до сих пор не видел в деревьях предков то, чем они являются, — тела для душ древних спеков. Раскаяние и скорбь из-за их гибели зазвучали во мне, словно отголосок чувств мальчика-солдата. В это мгновение мы были близки к согласию. На миг стали едины. А потом вновь разделились. Он сдавленно вздохнул.

— Невар, — тихо заговорил мальчик-солдат. — По отдельности или вместе, нам придется принять вину и угрызения совести за совершенные поступки. По отдельности или вместе, мы не можем изменить прошлое. Но вместе мы, возможно, сумеем изменить будущее.

— Но как изменить? — с горечью спросил я. — Уничтожить тех, кто остался в Геттисе? Если я сольюсь с тобой, ты обретешь знание, которое позволит магии осуществить свою волю. Но что получу я? Только знание, что дорогие мне люди могут быть убиты. Я вижу множество оснований этому противиться и ни одного — уступить.

Он снова умолк. Вместе с ним я смотрел нашими общими глазами на окружающий мир. Рядом тихонько журчал ручей, перекатываясь через порожек, а над головой легкий утренний ветерок ерошил кроны деревьев. Вокруг царил покой. Покой и уединение. Я попытался представить, что бы я стал делать, если бы мы с мальчиком-солдатом слились и я возобладал. Я все равно останусь в ловушке этого тела, разукрашенного им по-спекски. Я не смогу отправиться в Геттис. Никогда не вернусь к Эмзил. Продолжу ли я жить великим спеков, позволяя Оликее заботиться о моих удобствах днем и навещая Лисану по ночам? Вряд ли. Я распустил своих кормильцев. Пока Ликари захвачен танцем Кинроува, Оликея никогда не вернется ко мне, даже если я решусь подойти к ней, когда призрак потерянного ею сына маячит между нами. Так что мне остается?

— Если мы объединимся и ты станешь главным, что ты будешь делать?

Он ответил мне честно, но его слова обдали меня холодом.

— Все, что потребует от меня магия. Поскольку я считаю: если мы станем едины, магия будет говорить с нами ясным языком и мы — или я — поймем, что следует делать.

— Нет.

Другого решения я принять не мог.

— Я боялся, что твой ответ окажется именно таким, — вздохнул он.

Он встал и осторожно потянулся. У него болела поясница. Теперь она ныла почти постоянно, если только ее не разминал один из кормильцев. Боль в спине. Воспаленные, опухшие ступни. Ноющие колени.

— Сожалею, Невар, — тяжело вздохнул мальчик-солдат. — Лисана просила, чтобы я дал тебе возможность согласиться на мое предложение. Она любит тебя — как мою часть — и не хочет, чтобы тебе причинило страдания то, что должно свершиться. Что ж. Я спросил. Я сделал все, что мог. Пробовал отрезать тебя от мира и поглотить. Пытался заставить тебя слиться со мной силой и хитростью. Ничего не вышло. Но пока ты не соединишься со мной, я не смогу исполнить свое предназначение. И не смогу быть с Лисаной. — Он немного помолчал, а затем объявил: — Ты мог согласиться объединиться со мной добровольно. Я дал тебе такую возможность, как и обещал Лисане. Ты ответил отказом. Ты уверен, что таково твое окончательное решение?

— Уверен.

Я едва успел подумать это, как он напал на меня. Точнее, попытался. Я ощутил это. Он схватил меня и крепко держал. Я не мог закрыть свое сознание от него, не мог не воспринимать его сознание. Я оказался в плену. Но большего он добиться не сумел.

— Ты можешь запереть меня, — заговорил с ним я. — Можешь лишить меня ощущений. Можешь не замечать меня. Но не уничтожить. И не заставить меня стать твоей частью, как и я не могу заставить тебя.