Магия отступника - Хобб Робин - Страница 105

Зачастую, когда он не отвечал мне прямо, я ощущал, задел ли его мой выпад, но на этот раз ничего не почувствовал. Я не мог более уловить ни следа его мыслей. Вернувшись к обычным утренним делам, он совершенно не уделял мне внимания. Он умылся, поел, выслушал подошедшего Семпайли. У того был низкий тихий голос. Мне пришлось напрячься, чтобы расслышать его слова. Он сжато доложил о том, кто из воинов успел вернуться и в каком состоянии и чем набег обернулся для людей, не остававшихся под его непосредственным командованием. Мальчик-солдат выслушал все это, но я не ощутил даже его чувств, не говоря уже о произнесенном ответе. Казалось, мои уши наглухо законопатили ватой.

Мальчик-солдат поднялся и вышел из хижины вслед за своим подручным. Часть его войск собралась снаружи на своего рода смотр. В набег на Геттис за ним последовало почти четыре сотни воинов. Потерял он около трети, а возле хижины его ожидало человек пятьдесят. Эти люди были ему наиболее преданы, и разочаровались они тоже сильнее прочих. Примерно дюжина страдала от ран, более или менее серьезных. Они смотрели на него, и в их глазах стыло смятение. Я наблюдал за его попытками воодушевить их вновь и гадал, зачем он этим занимается.

— Ты не поведешь эти войска в бой снова, — насмешливо бросил я, но, как и прежде, не ощутил отклика.

Мне становилось все труднее расслышать слова, обращенные к мальчику-солдату, и почти невозможно — произнесенные им самим. Он явно отсекал меня. Странно было сознавать, что прежде он позволял мне проникать в его мысли.

А теперь перестал. И что же мне это сулит?

День шел своим чередом, а я все больше отдалялся от мальчика-солдата. Я мог смотреть его глазами и слышать — хотя и приглушенно — то, что он слышит и даже отвечает. Я знал, что он делает со своим телом, как он ест и пьет, чем занимается, но он отделил меня от себя. Мои вкусовые ощущения и обоняние ослабли, как и слух. Даже осязание казалось приглушенным и отдаленным. Это было не той полнейшей пустотой, в которой я некогда был заточен, но еще более странным местом, где мои мысли никак не могли повлиять на мою жизнь.

Моя жизнь. Вправе ли я теперь хотя бы называть ее так? Скорее, казалось, что я заперт в марионетке, неспособный предугадать, за какую ниточку дернут в следующий раз. С каждым проходящим днем внешний мир становился все менее доступным. Каждый день он беседовал с людьми: с Семпайли, своими воинами, кормильцами и Оликеей. Я слышал его слова и мог разобрать ответы, но совершенно не разделял его ощущений. Мои чувства теперь зачастую разнились с его чувствами. Я действительно стал человеком, живущим в теле чужака. Там, где я захотел бы утешить Оликею, беззвучно плачущую среди ночи, он не делал ни малейшего движения в ее сторону. Когда мне казалось, что ему стоило бы отчитать кого-то из кормильцев или похвалить одного из воинов, он в половине случаев поступал совершенно иначе. Моя отдаленность от его мыслей оборачивалась для меня своего рода безумием, терзая совсем иначе, чем во время заточения в пустоте. Я словно читал книгу, слова и фразы которой казались почти осмысленными — но не вполне. Я не мог предсказать, как он поступит дальше.

Когда он спал, а я нет, я часто размышлял о Геттисе и набеге. Я пытался не представлять себе, что должно было за ним последовать. Склады с запасами продовольствия пожрал огонь, как и многие дома. Я пытался не думать о семьях, оставшихся без пищи и крова в разгар холодной зимы. Иногда я вспоминал о Спинке и гадал, не обратил он внимания на мое предостережение или же предпринял какие-то действия, о которых я так и не узнал. Он явно той ночью находился за стенами форта. Прислушался ли он к моим словам, увел ли семью в безопасное место? Я пытался представить, где бы я спрятал Эпини и Эмзил с детьми, зная, что городу грозит нападение спеков. Меня порадовало, что я так и не смог ничего придумать. Нельзя выдать тайну, которой ты не знаешь.

Оставшиеся зимние дни неспешно утекали. Мальчик-солдат набирал вес. Оликея держалась отстраненно, ее движения сделались вялыми, а лицо — почти бесстрастным. Она все еще выполняла работу его кормилицы, но переменилась до неузнаваемости. Она не упоминала Ликари: отказалась ли она от последней надежды на то, что его удастся спасти? Казалось, все в жизни стало ей безразлично: даже утоляя плотскую страсть мальчика-солдата, она не заботилась о собственном удовольствии. Меня занимало, что она при этом думает и чувствует, но и это было от меня скрыто. Оликея не была с ним жестока, не выказывала презрения. Казалось, все сильные чувства просто покинули ее, оставив женщину опустошенной и невыразительной, словно затянутое тучами небо.

Положение мальчика-солдата среди спеков заметно понизилось, но он оставался великим. Кормильцы не оставили его — для спеков это казалось немыслимым. Но, похоже, теперь им приходилось больше трудиться, чтобы обеспечить его всем необходимым. Клан вновь обратил все свое щедрое внимание на Джодоли, и именно для него они охотились и собирали пищу. Конечно, в хижине мальчика-солдата не царила нужда, но и прежняя роскошь тоже исчезла. Но если он и замечал разницу, то вида не подавал.

Еще некоторое время его воины продолжали искать с ним встреч. Они собирались возле его хижины покурить и побеседовать, а затем уходили вместе охотиться и рыбачить. Я не мог понять, приводила их сюда привычка или они надеялись, что из их неудавшейся попытки еще что-то выйдет. Каждое утро он выходил их приветствовать, но число их с каждым днем уменьшалось. Ему нечего было им предложить. Обещания победы оказались пустыми. Захватчики оставались в Геттисе, деревьям предков по-прежнему грозила опасность, а танцоры Кинроува медленно умирали в плену магии. Ни один из его посулов не исполнился, несмотря на их тяжкий труд. Некоторое время спустя они уже не дожидались мальчика-солдата, а просто встречались с товарищами и расходились по своим делам, охотиться и собирать пищу. Никто уже не заговаривал о том, чтобы прогнать гернийцев силой. Его армии больше не существовало.

Я не желал быть ни покорным, ни бездеятельным. Много раз я пытался ускользнуть от него в странствие по снам, но у меня ничего не выходило. Он восстанавливал запасы магии и охранял их так ревностно, что мне не удавалось украсть хотя бы толику. Я постоянно искал какую-нибудь слабину, но с каждым днем мои надежды все угасали и угасали. Я ощущал себя зверем, пойманным и забытым в медленно уменьшающейся клетке. Теперь мальчик-солдат часто сидел и задумчиво смотрел в огонь очага. Я гадал, замышляет ли он новый захват власти или заново переживает свое поражение и разочарование. Мне он казался человеком, лишившимся цели.

С приближением весны спеки начали готовиться к ежегодной откочевке. Они заготавливали пищу для путешествия, приводили в порядок дома, тщательно припрятывали зимнюю одежду и инструменты. Я слышал все больше разговоров о предстоящем лете — причем в основном споров, будет ли теперь хоть какая-то торговля с захватчиками. Казалось, этот вопрос беспокоил народ больше, чем угроза возможной мести. Даже не чувствуя мальчика-солдата, я был вынужден вновь столкнуться с тем, как сильно отличается спекский образ мыслей от гернийского. Этим двум культурам, решил я, никогда не найти общего языка. Возможно, в конечном счете Дэйси окажется права — война закончится лишь после того, как одна сторона полностью уничтожит другую.

Ночь перед началом откочевки выдалась бурной для всех, кроме мальчика-солдата. Он оставался в ней островком спокойствия, сидя в своем мягком кресле и наблюдая за тем, как кормильцы суетятся вокруг него. Оликея надзирала за сборами. Она определяла, какие горшки следует забрать, а какие оставить здесь, сколько еды мы возьмем с собой и кто что понесет. Она настолько погрузилась в работу, что казалась почти прежней. А потом одна из женщин спросила, что делать с вещами Ликари.

У мальчика их было немного. Все его пожитки умещались в небольшом кедровом сундучке. Его одежда оставалась в том же виде, в каком он ее бросил, — кое-как затолканной внутрь, мятой и испачканной еще с тех пор, как он в последний раз ее надевал. Большую часть он уже истрепал и изодрал, как любой мальчишка его лет. И несомненно, успел из нее вырасти, решил было я — но задумался, растет ли он вообще, или танец мешает этому, как это, по словам Фирады, обычно случается. Еще у него были не игрушки, нет, но инструменты мальчика, готовящегося стать мужчиной. Вместе с мальчиком-солдатом я наблюдал, как Оликея по одному достает их. Нож. Потертый мешочек с припасами для разведения огня, подарок матери. Рыболовная сеть. Острый кристалл, которым мальчик-солдат исколол себе кожу, чтобы пометить себя как спека. Осколок был бережно завернут в лоскут мягкой оленьей кожи. Последней Оликея извлекла мою пращу. Я не помнил, как отдал ее Ликари, однако она лежала в сундучке среди прочих его вещей. Оликея подхватила пару стоптанных сапожек, внезапно прижала их к груди и разрыдалась. Она укачивала обувку, словно младенца, и причитала.