Магия отступника - Хобб Робин - Страница 103

Однако ночь не принесла передышки. Речитатив продолжался, его подхватывал один страж за другим, и каждый лелеял свои воспоминания о Дэйси, напоминая умершей женщине, как она выглядела и разговаривала, что ела и как одевалась, как смеялась над забавными событиями или печалилась из-за горестей. Далеко не все воспоминания были добрыми. Некоторые рассказывали о детстве Дэйси, жестоко обращавшейся с младшими ребятишками. Другие — о ее вспыльчивости во взрослом возрасте. Некоторые плакали, говоря о Дэйси и о том, что они ее потеряли, а потом вдруг кричали и смеялись, вспоминая о ней. Один подробно рассказал о том, что она делала в день битвы. Я сжался, когда он заговорил об увиденных ими смертях и о тех, кого она убила своей рукой. Страж не жалел подробностей. Следовало проговорить вслух все, чтобы оно сохранилось в памяти умершей женщины.

Я узнал о жизни Дэйси куда больше, чем прежде. Когда очередь наконец дошла до Джодоли, мальчик-солдат уже не мог представить, что тут еще можно добавить. Джодоли рассказал о том, как он впервые встретил Дэйси, уже великой, а потом, подробно, о той ночи, когда она освободила танцоров Кинроува. Он говорил о разделенных с ней трапезах и о подарках, которыми они обменивались как великие народа, добавляя все новые и новые подробности.

Ступни и икры мальчика-солдата отекли, он страшно закоченел. Лишь магия, текущая от руки к руке, позволяла ему вытерпеть это испытание. Его собственные запасы подпитывали ее, но в то же время она вытягивала силы из каждого в кругу и передавала ему.

Уже заметно стемнело, когда Джодоли наконец умолк. Вокруг царил суровый мороз, от которого на лице мальчика-солдата растрескивалась кожа. Волоски у него в ноздрях сделались жесткими и колкими, и он едва чувствовал собственные ноги. Хуже того, не осталось ничего, о чем он мог бы вспомнить, а Джодоли предупреждал, что он должен, по крайней мере, попытаться говорить о Дэйси долго.

Казалось, ему уже не о чем было рассказывать, и все же мальчик-солдат справился с задачей. Он начал с того, как впервые увидел Дэйси в лагере Кинроува и как она отнеслась к нему. Он вспомнил, как она освободила танцоров Кинроува, а когда заметил, что ее стражам и кормильцам нравится слушать о ее доблести, расцветил рассказ подробностями. Он не утаил, что Дэйси невзлюбила его с первого взгляда и угрожала ему — и это, как мне показалось, стало новостью для многих собравшихся. Но, как и те, кто говорил прежде, он не попытался что-то выпустить или смягчить — ни в повествовании о первой встрече, ни о том, как мало сочувствия проявила Дэйси, когда танец призвал Ликари. Он рассказал о подготовке к битве, о последних мгновениях перед тем, как они отправились выполнять каждый свою задачу, и об их следующей встрече, когда он увидел ее раненой и глядящей в одну точку. О том, как он оставил ее с верными кормильцами, пока сам ходил за знахарем, и о том, как они быстроходом вернулись с ней к ущелью, где она и скончалась.

Когда его рассказ подошел к концу, вокруг было совсем темно. В прореху в лесном пологе заглядывали искорки звезд, а ночной ветер швырялся снегом нам в лица. Когда мальчик-солдат умолк, величественная тишина леса вокруг поглотила нас. Магия все еще струилась по сцепленным рукам, но уже не могла отвлечь его от претерпеваемых лишений. Мучительно ломило закостеневшие спину и ноги, он замерз и проголодался. Хуже того, он понимал, что его ждет еще один быстроход, прежде чем он может надеяться на облегчение своих страданий. Но остальные по-прежнему стояли молча, держась за руки, и ему ничего не оставалось, кроме как следовать их примеру. Мальчик-солдат понимал — они чего-то ждут, но даже не представлял, чего именно.

Все шагнули к дереву, и он вместе с ними. Снова и снова, пока они не сгрудились вокруг ствола и укрытого снежным саваном тела Дэйси. Магия вдруг сильнее хлынула по их рукам, связывая их воедино. Темноту рассеяло странное свечение — мерцали все, и даже лес вокруг превратился в колоннаду мягкого света. Каждое живое существо вносило свою лепту во всеобщее сияние. Он ощутил Дэйси, сосредоточившуюся в дереве. Она находилась внутри: каждая частица, каждый миг жизни, каждое воспоминание, которое они с ней разделили. Она родилась в нем заново, со смехом осознавая новую жизнь. Цельная и умиротворенная, она неразборчиво поблагодарила нас и растворилась в удовлетворенном единении со своим деревом.

Но на этом все не закончилось. Мальчик-солдат ощущал каждого, кто находился здесь, через хватку его рук, и бытие окружающих их деревьев, и даже медленный могучий поток жизни в почве у себя под ногами, поток, который наполнил его и согрел, унимая боль утраты. И пока это продолжалось, он был един с лесом деревьев предков, со спеками, с народом. Слезы обожгли его глаза. Он был одним из них. Это его народ, и, когда придет срок, его будет ждать здесь дерево. Второй побег, выросший из рухнувшего ствола Лисаны. И он укоренится среди всей этой мудрости и общей жизни. И, как если бы его мысль призвала ее, он ощутил нить, связывающую Лисану с огромным единым целым, далекую нить, одну среди многих, сияющую собственным особенным светом. Он стремился к ней, но заговорил со мной другой голос.

— Видишь, что я имел в виду, старина? Оно того стоит. Теперь я ощущаю это, все время ощущаю.

Мальчик-солдат не обратил внимания на бестелесный голос Бьюэла Хитча. Он изо всех сил тянулся к Лисане, а она рвалась ему навстречу. На долгий миг их сознания соприкоснулись, слились, а потом, словно горящие поленья, рассыпающиеся, когда их пожирает пламя, вновь распались. Мы вновь вернулись в льдистую темноту черного леса. Далекие звезды не могли ни согреть нас, ни рассеять мрак, а ветер, прорывающийся сквозь древесные кроны, осыпал нас залежавшимся на ветвях снегом.

— Дерево приняло Дэйси. Нам пора уходить и оставить их, — объявил Джодоли.

Так мы и поступили.

ГЛАВА 23

ИЗВЕСТИЯ

Когда мы наконец добрались до дома Лисаны, мальчик-солдат набросился на еду, как изголодавшийся пес. Он ни слова не сказал кормильцам, которые ждали его там, не давая пище остыть, а огню в очаге погаснуть. Он предоставил Оликее разбираться с ними, рухнул в постель и проспал большую часть дня. Среди ночи он поднялся облегчиться и глотнуть воды, а потом вернулся в постель. Во второй раз он проснулся уже днем, когда засуетились его кормильцы, тихонько перешептывающиеся за работой. По его прикидкам, полдень уже давно миновал. Мальчик-солдат замер неподвижно, словно лиса, припавшая к земле в надежде, что собаки ее не заметят. Не открывая глаз, он прислушивался к звукам в хижине, но ничем не показывал, что уже проснулся. Каждый мускул и сустав в его теле ныл, а спина и вовсе ощущалась сплошным сгустком боли.

Он не шевелился, дыша ровно и глубоко, как если бы все еще спал. В постели было тепло. Его желудок переваривал пищу. Он уткнулся лицом в подушку — в его особую подушку, набитую пухом вперемешку с кусочками кедровой коры, засушенных лесных цветов и листьев. Я вдруг догадался, что она пахла Лисаной. Он лежал в ее постели, в ее хижине, вдыхая ароматы, напоминающие ему о ней. И пытался вообразить, что звуки, которые он слышит, издает Лисана, перемещаясь по дому.

— Притворяйся сколько угодно, — насмешливо заметил я. — Ее все равно нет. Она мертва вот уже много лет. И ты не можешь до нее дотянуться.

Мои слова разрушили его мечты о Лисане, и он не смог вновь собрать их, но так и не пошевелился.

— Смерть Дэйси так ничему тебя и не научила? — мысленно поинтересовался он. — Когда я умру, они отнесут меня к дереву. Я стану единым целым с лесом старейшин. Мы с Лисаной снова будем вместе.

— И после этого провала ты еще думаешь, что спеки удостоят тебя дерева? — рассмеялся я. — Да ты глупец. Ты такой же неудачник для своего народа, как я — для моего. Посмотри, какой след из обломков ты оставляешь за собой. Дэйси мертва. Из статных юных воинов, отважно последовавших за тобой, треть осталась там. А многие из тех, кто вернулся домой, ранены или пали духом. Ликари призван танцем. Оликея в унынии. Кинроув видит в тебе врага, а Джодоли — неудачливого соперника в борьбе за власть. Форт в Геттисе все еще стоит, а гернийскую ненависть к спекам ты довел до кипения. Ты не только не улучшил положения, но и усугубил его. Следующей весной, когда мы вернемся в леса по ту сторону гор, нас встретят не торговцы мехами, а солдаты, собирающиеся нас убивать. Никаких товаров на обмен, мальчик-солдат. Никакого меда, ярких бус или тканей. Никакого табака: ни для курильщиков из народа, ни для торговли на ярмарке. Ружья обратятся против спеков, и все, что вам предложат на обмен, — это железные пули за ваши жизни.