Ужасы - Хёртер Дэвид - Страница 98

— А что думаешь обо всем этом ты, Эрнест? — спросил я его.

— Вам это неинтересно, — ответил он негромко.

— Нет, интересно. Конечно же интересно.

Геккель оглядел нас.

— Что ж, хорошо, — произнес он. — Я вам скажу.

Лицо его казалось больным в свете свечей, и я, помню, подумал — рассеянно подумал, — что никогда еще не видел у него в глазах такого выражения, как в тот момент. Какие мысли ни одолевали бы его, они туманили обычно ясный взор. Он казался раздраженным.

— Вот что я думаю, — сказал он. — Следует проявлять осторожность, высказывая суждения о некромантах.

— Осторожность?! — воскликнул Пуррацкер, который в свои лучшие времена любил поспорить, особенно находясь под воздействием алкоголя. — С чего бы нам быть осторожными с этим французским пшютом, который охотится на наших женщин? Господи, да он просто в открытую обворовывает их!

— Как так?

— Он уверяет их, будто бы может поднимать из могил мертвецов! — заорал Пуррацкер и грохнул по столу кулаком.

— А откуда нам знать, что он этого не может?

— Ну, что ты, Геккель, — сказал я, — не веришь же ты…

— Я верю тому, что вижу своими глазами, Теодор, — ответил мне Геккель. — А я видел — один раз в жизни — то, что я считаю доказательством существования людей, обладающих теми способностями, которыми, как он утверждает, владеет этот Монтескино.

Комната взорвалась смехом и протестами. Геккель никак не отреагировал на них. Наконец, когда общий шум поутих, он спросил:

— Так вы хотите услышать о том, что я собирался рассказать, или нет?

— Конечно же мы хотим, — подтвердил Юлиус Линнеман, который обожал Геккеля, почти по-девчоночьи, как нам казалось.

— Тогда слушайте, — согласился Геккель. — То, что я собираюсь вам рассказать, чистая правда, хотя, когда я дойду до конца повествования, вы, может быть, не захотите больше видеть меня в этой комнате, возможно, вы решите, что я несколько не в своем уме. Или даже совсем не в своем уме.

Его мягкий голос и затуманенный взгляд заставили всех умолкнуть, даже буйного Пуррацкера. Мы уселись, кто-то прислонился к камину, и приготовились слушать. После недолгого раздумья Геккель начал свой рассказ. И, насколько я помню, вот что он нам сообщил:

— Десять лет назад я жил в Виттенберге, изучал философию под руководством Вильгельма Хаузера. Он был, конечно, метафизик, вел монашеский образ жизни. Он не интересовался материальным миром, этот мир не трогал его, это правда. И он требовал от своих студентов быть такими же аскетами, каким был он сам. Разумеется, нам это давалось непросто. Мы были слишком молоды, слишком жадны до жизни. Но пока я оставался в Виттенберге, находясь под его пристальным оком, я, в самом деле, старался по мере сил следовать его указаниям.

Весной второго года, проведенного у Хаузера, я получил известие, что мой отец, который жил в Люнебурге, серьезно болен и я должен оставить свои занятия и вернуться домой.

Я был студентом. Я тратил все деньги на книги и хлеб. Я не мог позволить себе экипаж. Поэтому мне пришлось идти пешком. Разумеется, это означало несколько дней пути через вересковые пустоши, но компанию мне составляли мои размышления, и я был вполне доволен. Во всяком случае первую половину пути. Затем, откуда ни возьмись, налетела ужасная буря с дождем. Я промок до нитки, и, несмотря на все мои усердные старания не думать о комфорте, у меня никак не получалось. Мне было холодно, я был несчастен, и все возвышенные мысли о жизни метафизической вылетели у меня из головы.

На четвертый или пятый вечер пути, шмыгая носом и чертыхаясь, я набрал валежника и развел костер под невысокой каменной стеной, в надежде немного обсохнуть перед сном. Когда я собирал мох, чтобы соорудить себе подушку, из сумрака появился старик, лицо которого было истинной аллегорией Меланхолии, и заговорил со мной голосом пророка.

"Сегодня было бы неразумно оставаться здесь на ночлег", — сказал он мне.

Я был не в настроении обсуждать с ним эту тему. Я был слишком измотан. "Я не сдвинусь ни на дюйм, — заявил я ему, — Это общая дорога. У меня имеется полное право спать здесь, если таково будет мое желание".

"Ну конечно, — ответил мне старик. — Я ничего не говорил о ваших правах. Я просто заметил, что это было бы неразумно".

Мне, если честно, сделалось стыдно за мой резкий тон. "Прошу прощения, — сказал я ему. — Я замерз, устал, я голоден. Я не хотел обидеть вас".

Старик сказал, что он вовсе не обижен. Его зовут, сказал он, Вальтер Вольфрам.

Я назвал ему свое имя и объяснил, как здесь оказался. Он выслушал, а затем предложил мне пойти к нему в дом, который, по его словам, находится неподалеку. Там я смогу отогреться у настоящего очага и поесть горячей картофельной похлебки. Я, разумеется, не стал отказываться. Однако спросил, поднимаясь, почему он считает, что ночевать в этом месте неразумно.

Он посмотрел на меня таким скорбным, душераздирающим взглядом, значения которого я не сумел понять. А затем сказал: "Вы еще молодой человек и, без сомнения, не испытываете страха перед проявлениями этого мира. Но прошу вас, поверьте мне, бывают такие ночи, когда не стоит спать рядом с местом, где покоятся мертвые".

"Мертвые?" — воскликнул я и обернулся. Измученный путешествием, я не разглядел того, что находилось за каменной стеной. Теперь, когда дождевые тучи разошлись и поднялась луна, я увидел там множество могил, старых и новых вперемешку. Обычно подобное зрелище не особенно меня волновало. Хаузер научил нас спокойно относиться к смерти. Смерть не должна, говорил он, беспокоить человека сильнее, чем восход солнца, ибо она так же неизбежна и так же обыденна. Совет был хорош, если выслушивать его теплым днем в классной комнате в Виттенберге. Но здесь — посреди неизвестно чего, рядом со стариком, бормочущим вслух свои суеверия, — я уже не был настолько уверен в его разумности.

Как бы там ни было, Вальтер отвел меня в свой маленький домик, находящийся всего в полумиле от этого некрополя. Там, как он и обещал, был очаг. И, как он и обещал, был суп. И еще, к моему изумлению и восторгу, была его жена, Элиза.

Ей явно не исполнилось еще двадцати двух лет, и она была действительно самая красивая женщина, какую я когда-либо видел. В Виттенберге тоже, разумеется, имелись красотки. Но сомневаюсь, что этот город мог бы похвастаться такой безупречной женщиной, как Элиза. Каштановые волосы спадали до самой тонкой талии. Полные губы, полные бедра, полные груди. А какие глаза! Когда они устремились на меня, их взгляд едва не опалил меня.

Я старался изо всех сил, приличия ради, скрыть свое восхищение, но сделать это было непросто. Мне хотелось упасть на колени и поклясться ей в вечной преданности, отныне и навсегда.

Если Вальтер и заметил что-то, он не подал виду. Он был чем-то озабочен, как я начал догадываться. Он постоянно посматривал на часы на каминной полке и переводил взгляд на дверь.

На самом деле я был рад тому, что он не обращает на меня внимания. Благодаря этому я мог болтать с Элизой, которая — хотя сначала она держалась скованно — делалась все оживленнее по мере приближения ночи. Она продолжала потчевать меня вином, пока где-то в полночь меня не сморил сон, прямо над тарелками, из которых я ел…

В этот момент кто-то из нашего маленького собрания — очень возможно, что это был Пуррацкер, — заметил, что ему не хотелось бы, чтобы это оказалась история о неразделенной любви, поскольку он сейчас не в настроении выслушивать нечто в этом роде. Геккель ответил на это, что его история вовсе не имеет ничего общего с какой бы то ни было любовью. Ответ был прост, но он достиг цели: тот, кто его перебил, замолк, и общее предчувствие грядущего несчастья усилилось.

Шум, доносившийся из кафе, к этому времени почти полностью затих, точно так же как и шум с улицы. Гамбург отправился спать. Но мы оставались на местах, нас удерживали рассказ и выражение лица Эрнеста Геккеля.

— Несколько позже я проснулся, — продолжал он, — но был так измучен и так разморен вином, что с трудом открыл глаза. Дверь была приоткрыта, и на пороге стоял человек в черном плаще. Он о чем-то шептался с Вальтером. Затем, как мне показалось, последовала передача денег, хотя сказать наверняка я бы не смог. Я лишь краем глаза увидел лицо гостя в свете очага. Это было лицо человека, с которым мне не хотелось бы поссориться. На самом деле мне не хотелось бы даже встречаться с ним. Сощуренные глаза, глубоко сидящие в глазницах, сердитое лицо. Я обрадовался тому, что он ушел. Когда Вальтер закрыл дверь, я снова опустил голову и прикрыл глаза, решив, что ему лучше не знать о моем пробуждении. Не могу сказать точно, почему именно я так решил. Я просто знал: затевается что-то такое, во что мне лучше никак не вмешиваться.