В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста - Кегель Герхард - Страница 84

Для меня этот разговор оказался нелегким делом – я сразу же понял, что упомянутый телефонный звонок находился в прямой связи с арестом Ильзы Штёбе.

Я был уверен, что вопрос Ламлы, знал ли я в Варшаве Гернштадта, задавался мне лишь с одной целью: гестапо хотело проверить, не стану ли я отрицать, что был знаком с Гернштадтом. Если бы я это сделал, то доказать лживость такого утверждения не составило бы труда. Гестаповцы также желали выведать, каковы были мои отношения с Гернштадтом, чтобы затем поймать меня на удочку. И наконец, они стремились прощупать, как я отношусь в целом ко всем этим вопросам. Возможно, им удалось доказать, что арестованная ими Ильза поддерживала связь с Гернштадтом, и они хотели устроить ловушку мне? Но почему они избрали такой обходной путь, использовав бывшего заведующего канцелярией посольства Германии в Москве? Ведь гестаповцы могли поступить гораздо проще. Таким образом, делал я вывод, главной фигурой в состоявшейся беседе был я, а беседу кто-то подслушивал. В этом я был абсолютно уверен.

Но кое-что для меня оставалось все же неясным. В любом случае мне следовало быть предельно осторожным. Я считал, что серьезная опасность нависла также и над Шелиа. Ведь бывшим сотрудникам посольства в Варшаве было известно, что он как раз в последние предвоенные годы часто встречался с Гернштадтом, который посещал его и в посольстве. Мне следовало как-то предупредить Шелиа об этой опасности. Если в руках гестапо окажется и он, то судьба Ильзы Штёбе будет решена. Обо мне же ему ничего не было известно.

Но как предупредить Шелиа, не подвергая опасности самого себя? Какое-то время я не знал, что делать. Затем решил зайти к нему на работу. Но прежде необходимо было убедиться в том, что за мной не следят. Я намеревался попросить у него книгу, о которой он мне не раз говорил и которую хотел дать почитать. При этом я рассчитывал – разумеется, как бы между прочим – рассказать ему о своем телефонном разговоре с Ламлой, предоставив ему самому сделать из этого необходимые выводы. А может быть, ему известно что-либо новое об арестованной Ильзе Штёбе. Но вначале я хотел посетить д-ра Шаффарчика, чтобы предварительно ознакомиться с обстановкой, а затем уже решить, что делать дальше.

По дороге в отдел информации я прежде всего убедился в том, что за мной не следят. Шаффарчик, как он это всегда делал во время моих посещений, дал мне некоторые интересные материалы из «прессы врага». В ответ я рассказал ему кое-что о становившемся все более напряженным положении на «экономическом фронте». Затем он как бы невзначай заметил, что арест фрейлен Штёбе и д-ра X. все еще хранится в строжайшем секрете. Я также как бы между прочим ответил, что дело это, очевидно, чрезвычайно неприятно для господина Кизингера и господина фон Шелиа. Да, несомненно, заметил он, сказав далее, что фон Шелиа, возможно, располагает более подробными сведениями, но он сейчас находится совсем не в Берлине, а в Швейцарии. Этому счастливчику Шелиа, поинтересовался я, видимо, удалось добиться перевода в наше дипломатическое представительство в Берне. – «Нет, нет, – прервал Шаффарчик мои завистливые рассуждения, – Шелиа не переведен или еще не переведен туда. Но ему удалось выехать в командировку в Швейцарию, и уже это весьма неплохо». Я искренне согласился.

Узнав, что Шелиа в Швейцарии, я почувствовал облегчение. Я нисколько не сомневался, что он не вернется в Берлин из этой «командировки», что он отправился в Швейцарию из-за ареста Ильзы Штёбе. В Швейцарии, как мне было известно, у него есть лицевой счет в банке, и он сможет прожить там некоторое время, не испытывая особой нужды. Такое решение проблемы с Шелиа отвечало интересам Ильзы Штёбе и, разумеется, моим.

Когда я прощался с Шаффарчиком, то чувствовал, что у меня с души свалился камень. Я сказал ему, что примерно через неделю загляну к нему снова, так как у меня здесь поблизости будут дела, а его зарубежная информация представляет для меня большой интерес.

Дело в том, что Шелиа должен был вернуться из «служебной командировки» через неделю. И ради осторожности я все же хотел убедиться в том, что он действительно предпочел остаться в Швейцарии.

Когда я неделю спустя вновь заглянул к Шаффарчику, он сразу же поведал мне о том, что Шелиа вернулся из своей «служебной командировки». Услышав об этой чудовищной глупости, я ужаснулся. Теперь мне не оставалось ничего иного, как идти к Шелиа и рассказать ему о своем телефонном разговоре с Ламлой. Я радостно, как только мог, поздравил его с возвращением на родину, расспросил о впечатлениях от поездки в Швейцарию, а затем сразу же попросил у него книгу, которую он хотел мне одолжить, но она не оказалась у него под рукой. Далее я как бы между прочим рассказал ему о телефонном звонке Ламлы, расспрашивавшем меня о некоем Рудольфе Гернштадте, которого он, Шелиа, наверняка помнит по работе в Варшаве. Потом я быстро сменил тему нашей беседы.

Теперь Шелиа был очень взволнован. Он закурил сигарету, и, когда подносил ее ко рту, рука его дрожала. Я распрощался с ним, заметив, что меня очень заинтересовали его впечатления о поездке в Швейцарию. Не могу ли я через несколько дней, когда он снова привыкнет к берлинским будням, позвонить ему, спросил я? Может быть, мы сможем где-нибудь пообедать вместе?

Несколько дней спустя Шаффарчик сообщил мне о том, что вечером того же дня, когда я побывал у Шелиа, тот был вызван в отдел личного состава МИД и оттуда не вернулся. Очевидно, он арестован. Почему? Этого в отделе информации никто не знает.

В этой связи должен заметить, что содержащееся в некоторых послевоенных публикациях о «Красной капелле» утверждение, будто Шелиа был арестован на пограничном вокзале, когда возвращался из Швейцарии, не соответствует действительности.

Неотступная слежка

Прошло несколько дней, и мое подозрение, что гестапо установило слежку и за мной, полностью подтвердилось. Когда я по утрам направлялся из своего дома в Рансдорфе на Шпрее к вокзалу городской электрички в Вильгельмсхагене, я не раз замечал следовавшего за мной на некотором расстоянии моложавого мужчину, прогуливавшего небольшую собачонку. Заподозрив, что он за мной следит, я вскоре заметил, как он, дойдя до вокзала, обменивался какими-то репликами, а иногда просто взглядом с другим молодым человеком с непокрытой головой. Затем я убедился в том, что этот другой мужчина неизменно садился в тот же поезд, что и я, в направлении к центру города.

Чтобы окончательно убедиться, что за мной следят, я однажды вышел из дома на час позже обычного времени. И что же? Моложавый мужчина с собачкой, тоже, разумеется, случайно, прогуливался с опозданием на час, а молодой человек с непокрытой головой ждал нас у вокзала с нескрываемым интересом. На следующее утро я сел в поезд, который шел не к центру, а в противоположном направлении – в Эркнер. И моя тень номер два также случайно надумала ехать в Эркнер, а там, как порой повелевает случай, зашла вслед за мной в тот же самый магазин, чтобы сделать небольшую покупку. Затем, как и я, он сел в поезд, следовавший из Эркнера в центр Берлина. Все было ясно.

У меня не существовало реальной возможности скрыться, хотя теперь мне необходимо было исходить из того, что в связи с упомянутыми выше арестами я относился к числу лиц, находившихся под подозрением, или к людям, поддерживавшим связь с арестованными. Шелиа и д-р X. не знали, что я занимался подпольной деятельностью, но, возможно, мою фамилию и номер телефона обнаружили в их записных книжках. А в моей записной книжке значились фамилия и номер телефона Ильзы Штёбе. С моей стороны это было непростительной неосторожностью. Не исключено, что мои фамилия и номер телефона имелись также в записной книжке Ильзы Штёбе. Я немедленно исправил свою ошибку и завел новую, политически безупречную записную книжку.

Теперь мне было ясно, что на допросах в гестапо одним из вопросов к арестованным будет вопрос обо мне. Шелиа и д-р X. вряд ли могут сказать обо мне что-то компрометирующее. Ильза Штёбе меня не выдаст – в этом я был уверен. Но выдержит ли она пытки гестаповцев?