В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста - Кегель Герхард - Страница 102

На обеде в штабном казино среди множества незнакомых мне офицеров самых различных рангов я, к своему удивлению, увидел своего предшественника в отделе торговой политики германского посольства в Москве Герварта фон Биттенфельда, который теперь был адъютантом Кёстринга. Генерал Кёстринг представил меня как своего только что вернувшегося с фронта в Нормандии друга и старого знакомого по работе в Москве, который, вероятно, может рассказать кое-что интересное.

В начале своего сообщения я подчеркнул, что, конечно, далек от того, чтобы делать далеко идущие выводы из моих личных наблюдений, сделанных в «казацком» батальоне в Нормандии. Я хорошо понимаю, что не могу делать широких обобщений, а сужу о событиях по обстановке в роте или батальоне. Мой откровенный рассказ о том, как состоявший в основном из насильно одетых в немецкую военную форму военнопленных батальон таял с каждым днем в результате повального дезертирства еще во время его переброски в Нормандию из Кротуа на побережье Ла-Манша, был выслушан с большим вниманием. А когда я поведал, что через десять минут после прибытия на фронт и первого не слишком уж сильного обстрела, в результате которого не было ни убитых, ни раненых, «казацкие» роты исчезли и осталась лишь горстка штабных работников-немцев, то лица слушателей стали совсем мрачными.

Судя по замечаниям генерала Кёстринга, это нежелание загнанных в вермахт военнопленных жертвовать жизнью в самом конце уже давно проигранной гитлеровской Германией войны было воспринято им как подтверждение его собственного мнения. Другие офицеры говорили о том, что подобные наблюдения не следует обобщать.

После обеда мне удалось поговорить с Кёстрингом с глазу на глаз. Я сказал ему, что очень встревожен выходом русских на Вислу и что он, Кёстринг, был прав в своей оценке боеспособности и резервов Советского Союза, которую он дал еще до начала рокового похода на Восток.

«Да, – заметил сухо Кёстринг, – теперь мы оказались в дерьме!» И совсем неожиданно для меня поинтересовался, каковы теперь мои личные планы. Я ответил, что мои собственные желания, несомненно, не имеют никакого значения и что они неосуществимы. Но я все же надеюсь, что смогу в ближайшие дни получить отпуск. И если он, Кёстринг, мог бы как-то содействовать тому, чтобы моя дальнейшая служба проходила в стороне от бурных событий, там, где воздух не слишком пропитан свинцом и сталью, я был бы очень доволен. Кёстринг спросил, не хотел бы я отправиться в Данию. У него есть некоторые возможности, и он мог бы меня там устроить. Он даст соответствующее поручение своему адъютанту. Я заранее поблагодарил его, пожелав ему всего хорошего.

Недолгий отпуск

Через несколько дней я получил в роте переводчиков двухнедельный отпуск с разрешением побывать на родине. Я хотел использовать его в полной мере.

Мне не пришлось убеждать Шарлотту и тестя в том, что Гитлер проиграл войну и конец ее уже недалек. Поскольку Красная Армия уже находилась на Висле, а войска западных держав достигли Рейна, становилось ясно, что скоро вся Германия будет оккупирована. Все расчеты говорили о том, что Красная Армия скоро придет и в Бреслау. Не исключено, что при подходе Красной Армии город и его предместья будут эвакуированы. И если всем нам удастся дожить до конца войны, нам, видимо, будет непросто вновь разыскать друг друга. И на случай возможной принудительной эвакуации моей семьи из Ротбаха мы условились о следующем:

Моя жена со своими родителями и детьми отправятся в Вальденбург (сегодня это – Валбжих) к семейству Станеков, с которыми давно дружили родители моей жены. Старший Станек, портной по профессии, как чехословацкий гражданин, несомненно, пользовался некоторой свободой передвижения. После окончания войны я попытаюсь вернуться в Ротбах. А если никого там не найду, то отправлюсь в Вальденбург к чешскому портному Станеку. Кроме того, я дам знать о себе своему дяде Вальтеру Ланге в Рансдорфе под Берлином, а как только кончится война, моя жена и ее родители попытаются установить с ним связь.

Я, конечно, навестил и свою мать. После смерти отца она жила в Опперау (теперь Опорув), предместье Бреслау. Меня очень тревожило ее здоровье, которое явно ухудшалось. Она твердо решила при всех обстоятельствах никуда не уезжать, тем более что я не знал, где можно было ее укрыть от опасностей войны.

Всего лишь через несколько дней после моего приезда в Ротбах, 12 ноября, я получил срочную телеграмму из берлинской роты переводчиков. Мне надлежало немедленно – так сказать, еще позавчера – вернуться в Берлин. Это значило, что мой отпуск кончился. Не сбылись мои надежды отметить день рождения в кругу семьи. Мое разочарование и недовольство смягчались лишь тем, что, как я считал, причиной моего досрочного вызова в Берлин был генерал Кёстринг, предложивший мне перевод в Данию.

Приказ отправиться на Восточный фронт

Однако в Берлине меня ждал сюрприз. Вместо ожидаемого перевода в Копенгаген я получил приказ отправиться на Восточный фронт. Сначала я должен был явиться во фронтовое управление кадров в Кракове. Отъезд оказался столь срочным, что мне удалось лишь ненадолго заехать к себе на квартиру в Рансдорфе, чтобы уладить некоторые дела. И вот я снова в поезде, который шел в направлении Бреслау – Катовицы – Краков.

Когда я прибыл в управление кадров в Кракове, находившееся прямо на вокзале, меня сначала направили в Радом. В купе вагона, медленно ползущего на восток, я познакомился с пожилым переводчиком, русским эмигрантом, который имел германское гражданство с 1920 года. Он ехал туда же, куда и я, и не был в восторге от своей предстоящей работы. Затем к нам присоединился бывший прибалтийский барон фон Врангель, фанатичный фашист, наизусть знавший все пропагандистские лозунги Геббельса. Он тоже направлялся на фронт в качестве переводчика. Когда мы разговорились, он пытался убедить нас в том, что окончательная победа Гитлера уже близка. У него якобы самые надежные сведения о том, что скоро будет пущено в ход «чудо-оружие», которое решит судьбу войны. А фюрер подпустил-де русских к Висле лишь для того, чтобы сразу и полностью их там уничтожить. В присутствии этого явно опасного дурака я предпочитал молчать. Не проявлял интереса к разговорам и бывший русский эмигрант.

Несколько раз поезд останавливался из-за воздушной тревоги. Здесь я впервые познакомился с советской авиацией, в том числе с использовавшимся ею летавшим на малых скоростях самолетом-разведчиком, получившим за характерный для него шум мотора прозвище «швейная машина».

В Радоме железнодорожное путешествие окончилось. На вокзале нас встретили и отвезли к перекрестку двух дорог. Оттуда, устроившись на открытых ящиках со снарядами, мы поехали в штаб дивизии, где должен был остаться бывший русский эмигрант. Прибалтийского барона и меня направили в разведывательные взводы двух разных полков.

Штаб полка, куда я попал, располагался в небольшом дворянском имении в деревне Ранахув Дольна. Оно находилось лишь в нескольких километрах от Вислы, примерно на том же расстоянии от реки, что и Пулавы, где Красная Армия захватила плацдарм на западном или, точнее, на юго-западном берегу Вислы.

Офицеры из штаба в Ранахув Дольна расспрашивали меня, откуда я прибыл и на каком фронте воевал. Я с удовольствием рассказал о своих злоключениях во время «битвы в Нормандии», нарисовав также довольно реалистическую картину разрушенного в результате воздушных налетов Берлина и других сильно пострадавших городов, особенно в Западной Германии.

С большим вниманием меня слушал штабной ефрейтор, с которым мне позднее пришлось иметь дело. Он отвел меня в сторону и сообщил, что обер-лейтенант Мюллер, который также находился среди моих слушателей, весьма опасный тип, которого следует остерегаться. Он уже отправил в трибунал несколько человек, обвинив их в распространении пораженческих настроений. Затем ефрейтор сказал, что я буду служить в полковой разведывательной роте, которая расположилась на холмах примерно в километре от Ранахув Дольна, и ему поручено проводить меня в штаб этой роты.