Купол надежды - Казанцев Александр Петрович - Страница 79

— Их ничтожно мало, этих карликовых поселений, господин академик.

— Однако больше, чем городов-лабораторий. Он пока один.

— Вы обещали еще пример.

— Да, общеизвестный. Любой корабль! Морских судов, согласитесь, куда больше, чем полярных или высокогорных научных станций на Земле или в космосе. Однако в море члены экипажей транспортов или танкеров находятся на полном довольствии, обеспечены жильем и не расплачиваются за это каждый день. Должен сказать, что и у нас в Городе-лаборатории его жители, подобно полярным ученым или морякам, зарабатывают деньги. Но тратить их там не на что. Они накапливаются на текущих счетах наших людей в банках. Согласитесь, что такая форма расчета не является коммунистической пропагандой. Где ж тут обман или ошибка ООН?

— Подводя итог нашим спорам, сэр, мы охотно признаем в вас недюжинного красного пропагандиста.

— Должен ли я понимать, что ваши доводы исчерпаны?

— О нет, сэр! Это только начало. Продолжение следует, как писал великий французский писатель Александр Дюма-отец, печатая свои авантюрные романы фельетонами.

— Могу ли я считать, что глава-фельетон сегодняшнего номера завершена?

— Нет, сэр! Прервана на самом интересном месте, поскольку остались не выяснены такие вопросы, как, например, почему в Городе-лаборатории нет профсоюзов, могущих организовать забастовки?

— Потому что там нет нанимателей и продающих им свой труд людей. Все там работают сами на себя, ибо Город-лаборатория как бы принадлежит тем, кто там трудится.

— Антарктический колхоз?

— Коллективное хозяйство, в точном переводе. Однако не совсем точно, поскольку владельцем города считается ООН.

— Итак, сэр, продолжение следует. Примите наше восхищение вашим умением вести дискуссии. Очевидно, сказывается практика ученого.

— Практика ученого помогает логически мыслить, господа. Примите и мои уверения в совершенном к вам почтении.

И они раскланялись.

И так в конце каждого заседания.

Дышалось на улице тяжело. Опять, как и в прошлый раз, попалось несколько прохожих в противогазах. Ньюйоркцы приспосабливаются.

И Анисимов почувствовал, что ему не хватает воздуха, что он задыхается.

Нужно дойти до Централь-парка. Больше в этом городе деваться некуда. Что касается нападения, то оно не повторится — ведь два снаряда в одной воронке не взрываются!.. А ведь в предыдущий раз он именно там почувствовал облегчение, надышался… Кстати, надо подумать о разведении в подледном Гроте водорослей хлореллы. Она выделяет много кислорода. В Антарктике же воздух обеднен кислородом. В Гроте можно довести атмосферу до оптимального состава…

И Анисимов, войдя в зеленую чащу Централь-парка, вздохнул всей грудью. Стоило пройти всю Пятую авеню, чтобы добраться сюда!

На аллеях было много гуляющих, играли дети.

В такой обстановке бандиты не попросят сигареты.

Два человека в темных костюмах и мягких фетровых шляпах шли навстречу. Один из них наклонился и потрепал по кудряшкам прелестную девчушку. Другой потрепал по плечу его самого.

Потом оба они оказались перед Анисимовым.

Николай Алексеевич почувствовал недоброе, собрался весь.

Но никто не попросил у него ни сигарет, ни прикурить.

Просто тот, кто ласкал девчушку, выхватил из-за борта пиджака подвешенный там пистолет и в упор выстрелил в Анисимова. Звука выстрела не последовало. Бесшумное оружие!

Седой богатырь, который на голову был выше нападавших, беззвучно повалился на песок аллеи.

Кто-то из прохожих обернулся, другие шли, не обращая внимания на свалившегося, должно быть пьяного, джентльмена.

Спутник стрелявшего не успел подхватить Анисимова и теперь старался поднять тяжелое тело.

— Держи, держи его, Гарри! Вот так всегда с ним! Напьется и бродит, пока не свалится.

Никто из прохожих не заинтересовался происходящим.

Дети продолжали играть «в гангстеров».

Мальчуган в матроске, веснушчатый, как вождь краснокожих О'Генри, целился из игрушечного автомата в двух дядей, тащивших подвыпившего дедушку, и вопил:.

— Тра-та-та-та! Вы убиты, вы убиты! Тра-та-та-та»

Глава седьмая

«ВИЛЛА-ГРОБ»

Анисимов медленно приходил в себя. Память будто снова отказала. Мучительно не хотелось открывать глаза.

И вдруг зазвучал рояль. Кто-то проникновенно и совсем близко играл любимый этюд Скрябина, тот самый, на музыку которого написаны стихи, когда-то прочитанные Аэлите:

Память сердца — злая память.

Миражами душу манит…

Что это? Слуховые галлюцинации?

Он сделал усилие, приоткрыл глаза и увидел… окно с затейливой железной решеткой. А за ней зелень на фоне эмалево-синего неба.

«Действительно галлюцинации, — подумал он. — То слышу любимую музыку, то вижу себя… в „инопланетном зоопарке“, о перспективе попасть куда наслышался перед полетом через Бермудский треугольник. Нонсенс! Бермуды позади. Теперь тянется дискуссия в одном из комитетов ООН. Да! Пятая авеню, живые раздевающиеся манекены в витрине магазина. Потом Централь-парк… Что же дальше?»

Некоторое время академик еще изучал узор прутьев в окне, потом окончательно пришел в себя и сел.

Слуховые галлюцинации продолжались. На рояле с большой артистичностью кто-то играл прелюдии Шопена. Одну за другой. Анисимов превосходно знал их все. В последний раз они с Аэлитой слушали их в Большом зале консерватории. Нет! В зале имени Чайковского.

«Но если это инопланетный зоопарк, то землян демонстрируют в привычной для них обстановке и даже с земным музыкальным сопровождением. Это делает честь остроумию гуманоидов», — не без иронии подумал Николай Алексеевич.

Он находился в богато убранной комнате, библиотеке или кабинете, судя по большому числу книг в высоких шкафах.

Анисимов встал и, подойдя к одному из них, принялся рассматривать корешки переплетов: книги из различных областей знания на английском, немецком и французском языках. Есть и итальянские по истории искусства, и даже японские.

Николай Алексеевич взял одну из них и, к своему удивлению, узнал собственный фундаментальный труд по химии, переведенный на английский язык.

— Хэлло, сэр! Мы не помешаем?

Академик обернулся и увидел двух человек, вошедших без стука.

«Кто это? Гангстеры, преградившие путь в Централь парке? — сразу вспомнил он. — Нет, непохоже!»

Один из вошедших казался воплощением респектабельности. Гладко выбритое, благородное лицо, четкие волевые морщины у губ, раздвоенный подбородок, серые глаза, совершенно седые, аккуратно зачесанные волосы. Мог бы быть президентом… крупной компании, директором банка, дипломатом, ученым…

Другой — худощавый брюнет с болезненным цветом удлиненного лица с провалившимися щеками. Чуть навыкате темные, беспокойные, горящие лихорадочным светом глаза. Разорившийся делец, неудачливый актер, изобретатель?

— Если не ошибаюсь, сэр, вы интересуетесь научными книгами? Могу я сделать вывод, что вы причастны к науке? — спросил первый. — В таком случае мы коллеги. Позвольте представить вам доктора Эдварда Стилла из Хьюстона, специалиста по ядерным боеголовкам.

— А меня вам представил профессор Энтони О'Скара, настолько известный в научном мире, что нет нужды говорить, что это тот самый физик-теоретик, которого ценил сам отец водородной бомбы мистер Тейлор, — поклонился худощавый Стилл.

— По-видимому, сэр, вы тоже тяготеете в той или иной мере к ядерным делам? — поинтересовался О'Скара.

— Нет, джентльмены, — отозвался Анисимов. — Я взял с полки книгу, написанную мной и переведенную в Америке.

— Позвольте взглянуть, — попросил профессор О'Скара. — О! Мистер Анисимов! Поистине неисповедима воля господня, сведшая нас в странном месте, именуемом «вилла-гроб».

— «Вилла-гроб»? — удивился Анисимов.

— Да, видимо, надежное убежище, куда доставили нас по очереди, возможно, одним и тем же способом.

— Что касается моей особы, — вмешался Стилл, — то меня подстрелили как нужное для зоопарка животное.