Купол надежды - Казанцев Александр Петрович - Страница 59

— Из-за которых я плакала, когда ты ушел? — И она прочитала:

Грустный мир воспоминаний.

Все они, как в речке камни,

Зыбкой тенью в глубине

Лежат во мне,

На самом дне… — и они кончались:

Но ты со мной, всегда со мной.

— Теперь ты всегда со мной.

— Да. Но тогда это было не обо мне.

— Тени исчезают в темноте, — задумчиво сказал Николай Алексеевич. И через некоторое время добавил: — А ты знаешь, перед самым отъездом в Антарктику мне привелось выступить в устном журнале перед ленинградцами, в Доме культуры на Васильевском. Звал добровольцев в Город Надежды. Были еще музыканты, поэты. И я услышал стихи, перекликавшиеся с моими…

— Что это за стихи?

— «Озеро памяти». Я помню несколько строк:

Вот озеро. Оно слилось из слез,

Из радостей, надежды, ликований.

Горячие ключи воспоминаний

В него текут из-под корней берез.

— Как хорошо! — прошептала Аэлита.

Как мягки, как расплывчаты края.

Где ямы, круговерти и обрывы?

Лишь лилии осенние красивы

Над медленным потоком бытия.*

(* Люд мила Щипахина. «Озеро памяти.»)

— Лилии удивительно пахнут. Осень? Кто написал это?

— Одна поэтесса. Я познакомился с нею.

— Поэтесса? — Аэлита отодвинулась. — Я так и думала. Честное слово!

— Она подарила мне свою книжечку под названием «От мира сего». Я прочитал и не удержался от каламбура:

В стихах, подаренных Людмилой,

В прелестной книжке «От мира сего»

Прекрасен мир, и люди милы,

Но сама она — не от мира сего.

— Очень мило, — поджала Аэлита губы.

Она представила себе, как ее Николай Алексеевич дарит эффектной блондинке (почему-то она такой вообразила себе поэтессу) свой каламбур, а та нежно целует его за это. И неожиданно для себя она всхлипнула.

Анисимов подскочил в кресле.

— Что ты, девочка моя! Да за этот каламбур я наверняка пал в ее глазах!

Аэлита хотела и не могла справиться с собой. Да, она ревновала Анисимова. Ревновала без какого-либо повода и без всякого здравого смысла, ревновала к его прошлой жизни, ко всему, что было без нее.

Говорят, ревность рождена собственническим чувством. У Аэлиты это чувство не имело ничего общего с какими-то правами на Николая Алексеевича. Она просто казалась себе полным ничтожеством по сравнению с ним, а женское начало в ней бунтовало, ревнуя. Кто она рядом с той же Тамарой Неидзе? Какая она «героиня»?! Какая там «личность»?! «В науку въезжает на собачьей упряжке», как сострил Геннадий Александрович Ревич, подписывая подготовленную ею статью об опытах с Бемсом. Тамара — это творчество, фантазия, воображение! И темперамент! Вот и сейчас, после всего случившегося в Малом Гроте, она предложила делать Большой Грот многосводчатым, с колоннами или столбами как в Грановитой палате Московского Кремля. А теперь еще эта поэтесса «не от мира сего»! Аэлита же поистине «от мира сего»! «Обыкновенная обыкновенность», — как сказал все тот же Ревич, в очередной раз перенося защиту ее диссертации.

И все-таки Аэлита была счастлива с Николаем Алексеевичем и совсем не ощущала возрастной преграды, которая так пугала Анисимова.

Однажды Аэлита сказала:

— А помнишь утро после нашей встречи в горах? Я нашла тебя и… свой портрет, сделанный из снега.

— Еще бы! — рассмеялся Анисимов.

— У тебя это не просто «хобби»! Ты мог бы обогатить искусство.

— Если бы отдал этому жизнь. Мало одной жизни человеку. Вот ты и дала мне новую.

— А ты сделаешь еще одну скульптуру? Новую.

— Здесь? — удивился Николай Алексеевич.

— Надо же отвлечься. Доктор Танага советовал.

— Опять из снега?

— Можно и изо льда, — рассмеялась Аэлита. — Даже лучше!

— Изо льда? — академик сразу стал серьезным. — Как ты сказала? Изо льда?

И он стал совершать по предписанию врача обязательные прогулки к ближнему, вмерзшему в лед бухты айсбергу. Там академик задерживался часа на два, потом возвращался на ледокол — и закипало все вокруг. Развернулась подготовка к началу главных работ по протаиванию Большого Грота.

Но только Аэлита знала, чем он занимается во время отдыха.

Однажды доктор Танага пригласил ее к себе в лазарет. Аэлита, несколько удивленная, уселась на жесткий табурет перед белым столом, за которым сидел врач. Зачем он позвал ее?

— Аэри-тян, извините. Я должен называть вас госпожа Анисимова?

— Пусть останется Аэри-тян, как там… в госпитале.

— Аэри-тян, извините. Я очень обеспокоен. На корабле ползут скверные слухи. Бывший, бизнесмен Мигуэль Мурильо убеждает людей, что в результате травмы головы у командора опухоль мозга и он теряет рассудок.

— Опухоль мозга? — испугалась Аэлита.

— У них нет рентгеновских снимков, как у меня, — усмехнулся Танага. — Они судят только по тому, что видят. А наблюдают они, как почитаемый ученый, забравшись на айсберг, при свете луны дает волю своей ненависти против льда — бьет киркой по ледяной горе, словно хочет уничтожить ее. Извините. Любопытный для медицины синдром.

— Как это гадко! — поморщилась Аэлита.

— Мне хотелось бы открыть вам, Аэри-тян, что сеньор Мурильо, распространяющий сейчас эти слухи, навел меня на мысль, что взрывоопасными могут быть не только смеси газов, но и сборища людей. Сеньор Мурильо внушает мне подозрения.

— Как это низко! Я думала, что уж сюда-то идут лучшие люди.

— Люди есть люди, не гуманоиды, которых мы себе воображаем, наделяя их, быть может неоправданно, замечательными чертами, редкими и на других планетах. Сеньора Мурильо было бы ошибкой отнести к их числу. Кстати, он был единственным человеком, находившимся в Храме Энергии перед взрывом смеси водорода и кислорода, смешение которых там исключалось. И невольно размышляешь над тем, почему вышел из строя радар «Титана»? Почему исчезли запасные части вертолетов и они не могли взлететь, когда были особенно нужны? Если бы вы не прилетели и космонавт не помог нам, не удалось бы спасти пострадавших.

— Не говорите больше! Я холодею, честное слово!

— И вот теперь эти речи об опухоли мозга и безумии командора.

— Доктор! — решительно сказала Аэлита, уловив в интонации японца нечто глубоко ее задевшее. — Вам надо самому посмотреть на «безумства» вашего, пациента.

— Будет ли доволен командор, Аэри-тян?

— Мы пойдем вместе с Тамарой и Спартаком. Для всех важно!

Глава десятая. ПОДЛЕДНЫЙ ГРАД КИТЕЖ

В лунном свете снег казался старинным потемневшим серебром. Аэлита вела всех по знакомой тропке, по которой провожала Николая Алексеевича и ходила за ним.

Сейчас он не ждал ее. Мерно вскидывал и опускал кайло, стоя на вершине айсберга. От каждого удара разлетались ледяные осколки. Некоторые на миг вспыхивали в лунном свете. Аэлита подумала, что раньше загадывали желания: при виде падающих звезд. Можно ли загадывать желания, когда разлетаются искры, и даже такие?

Впереди взбиралась Аэлита, за ней Тамара. Замыкал шествие, страхуя всех, Спартак.

Тамара увидела первая и крикнула:

— Да что это такое? Чур меня, чур!

Аэлита торжествующе рассмеялась.

— Что там, извините? — забеспокоился японец.

— Спартак, Спартак! Скорее влезай, посмотрись в зеркало, — звала Тамара.

— Какое зеркало? — удивился Спартак, карабкаюсь по льду.

Анисимов только сейчас увидел подошедших и прекратил работу.

— Это же Антей! Подледный Антей! — продолжала Тамара. — Смотрите, он держит на плечах ледяной свод. И сам он изо льда. А лицо знакомое. Не правда ли, Спартак? Будто смотришься в зеркало. Видишь?

— Вижу. Статуя.

— Чья?

— Неужели на меня смахивает? Вот чудо! — смущенно пробормотал он.

— Чудо, — подтвердил Танага и, обратившись к Аэлите, добавил: — Извините меня за мои сомнения.

Аэлита ликовала. Брат смотрел на свое изображение совсем так, как она когда-то на снежную головку, сделанную Анисимовым близ Эльбруса. И она гордилась своим Николаем Алексеевичем.