Ожерелье Атона - Тарасевич Ольга Ивановна - Страница 3

Горечь кофе и сладость победы. Отличное начало дня. Возвращение блудного бойфренда.

– Кому-то не нравились магазинные пельмени, – многозначительно заметила Лика, подвигая поближе тарелку с бутербродами.

Паша покорно кивнул:

– Не нравились. И не нравятся. Но я понял, что мне очень нравишься ты. И ради этого я готов смириться со всем. Правда.

Колючки просыпающейся боли шевельнулись в памяти. Лика старательно выдирала этот разросшийся в сердце кактус, но такое не забывается.

– Паша. Если ты хочешь уйти – уходи сейчас. Спасибо за завтрак, и бай-бай. Где дверь, ты знаешь. Себя не переделаешь. Меня не воспитаешь. У нас хроническая несовместимость.

– Нет! Все изменится! – в его глазах уже плескалась радость. – Давай попробуем все сначала. Не прогоняй меня, ладно?..

Черта с два он смирился с засохшими болотцами кофейной гущи в коллекции немытых чашек на кухне. И рефлекс отцовства включал пилораму нудных упреков: ну когда же, старушка, давай плодиться, репродуктивный возраст поджимает.

«Пусть ворчит. Зато рядом. Теплый. Любимый», – думала Лика перед сном, и это было похоже на счастье.

– Да ответь, в конце концов, на звонок! Когда же ты проснешься?! Мы опаздываем!

Энергичный Пашин голос побуждал к действиям. Лика отыскала заливающийся «Самсунг», в окошке которого высветилась надпись: «Шеф».

– Вронская, удачной дороги! Возвращайся скорее! И поаккуратнее там с арабами, договорились? Глазки им не строй, как ты это любишь делать!

– Да, Андрей Иванович. А ты без меня не пей слишком много, договорились?

– Ну ты сказала! Если не бухать, то как стресс снимать? Водка и девочки. По-другому нельзя, – назидательно заявил Красноперов и отключился.

Хитрый лис, он знал, как вернуть Лику после того, как она неожиданно для себя самой решила уволиться. Всего лишь один неожиданный звонок. Никаких упреков, ни намека на предложения о сотрудничестве. Андрей Иванович просто рассказал о делах в редакции, спросил совета, и Лика сорвалась в пропасть тоски. Поняла, что безумно соскучилась и по двум метрам брутальной красоты главного редактора, и по девчонкам из отдела светской хроники, любившим посплетничать в курилке, и по элегантным парламентским корреспондентам и бородатым неприкаянным верстальщикам.

Оказалось, в кабинете Лики Вронской за месяцы отсутствия ровным счетом ничего не изменилось…

Конечно, это дурдом – с утра писать про политику, вечером жарить Паше котлеты, а ночью выстукивать на клавиатуре главы романа. Но склонность к творчеству – это, в принципе, отклонение от нормы. В сумасшедшем ритме напряженных дней Лика чувствовала себя как рыба в воде. Да и детективы сочинялись, как ни странно, быстрее, чем прежде, когда в ее распоряжении имелась куча свободного времени.

– Ух, кажется, ничего не забыли, – облегченно выдохнул Паша, обводя комнату пристальным взглядом. – Хотя нет! Родителям ты не позвонила!

Мама порадовала Лику своей любимой фразой:

– Доченька, кушай побольше!

«Мне уже двадцать восемь лет! И каждый раз она напоминает, чтобы я не померла с голоду!» – с негодованием подумала Лика.

Но раздражение улеглось быстро.

Через несколько часов они будут в Египте. Под солнышком Хургады испарятся воспоминания о холодных пальцах промозглой весны, забирающихся под самый теплый свитер.

Схватив портфель с компьютером, Лика дождалась, пока Паша вытащит из квартиры чемоданы, и захлопнула дверь.

– Опять займешься самолюбованием. – Паша кивнул на ноутбук. – Твои героини похожи на тебя как две капли воды.

– Это не самолюбование.

– А что же?

– Это лень, Паша. У писателя собственный организм всегда под руками. Копайся в душе, передавай мысли, излагай сомнения. Элементарно, Ватсон!

Паша притворно нахмурился:

– Какая-то у тебя неправильная лень. Зачем тащить с собой компьютер? Слабо провести две недели, просто валяясь на пляже? Спорим, что тебе в Египте комп вообще не понадобится? Там столько всего интересного!

У него были все шансы выиграть этот спор. Правда, ни одной строчки нового детектива Лики Вронской не появилось совершенно по другим причинам…

По глубокому убеждению профессора истории Тимофея Афанасьевича Романова, создания противоположного пола четко делились на две категории: фемины – высокие, кровь с молоком и чтобы волосы непременно длинные, черные (хотя можно и каштановые, но на прямой пробор, как у покойной супруги), и нефемины – все отличающиеся от вышеуказанных параметров женщины.

Появившаяся в проходе между креслами стюардесса в ярко-оранжевом жилете на фемину никак не походила, а потому Тимофей Афанасьевич и слушать не стал о том, что с этим жилетом надлежит делать, если стальное брюхо самолета окунется в море. Он отвернулся к иллюминатору, за которым пушились хлопья облаков. Страшно подумать, а ведь скоро они рассеются, приближая Египет, и, может, даже мелькнет плато Гиза, пирамиды Хуфу, Хафра и Менкаура. И, конечно же, Сфинкс – 2500 год до нашей эры, высота около двадцати метров, строился, возможно, по приказу Хафра, или, как более привычно слуху большинства людей, фараона Хефрена. А потом…

Что будет потом, профессор Романов не знал. Зато он многое знал о Египте. Почти все. Теперь ему предстояла первая встреча со страной не на страницах тяжелых фолиантов. Сбывающаяся мечта пугала и манила, как робкое марево миража в пустыне.

«А чего мне теперь бояться?! – подумал Романов. – Все неприятности, какие могли случиться, уже произошли. Так что мне осталась, может, последняя радость в жизни…»

Совсем недавно на лицах сотрудников деканата застыли маски напряженной торжественности. «Маска Тутанхамона, Египетский музей, высота шедевра пятьдесят четыре сантиметра, ширина чуть более тридцати девяти сантиметров. Красота, в отличие от этих постных физиономий», – машинально подумал Романов, снимая очки и потирая переносицу. В его мыслях часто воспроизводились страницы учебников.

Должно быть, решил Тимофей Афанасьевич, изучив лица коллег, он опять прошляпил какой-нибудь праздник. Ну и бог с ним, недавняя лекция стоит всех праздников этого мира. Ах, с каким удовольствием он рассказывал о погребальном древнеегипетском ритуале! Парасхите, специальном слу– жителе, делающем первый надрез на теле усопшего, а потом убегающем со всех ног от родственников. У египтян нарушение телесной целостности даже мертвого человека считалось преступлением. Правда, преследование парасхита носило формальный характер… В общем, студенты слушали, открыв рот!

– Тимофей Афанасьевич, поздравляем вас, – секретарша Людочка (нефемина) извлекла из-за спины букет красных гвоздик и, поднявшись на цыпочки, чмокнула сутулого профессора в щеку.

Он в изумлении пригладил венчик редких седых волос и польщенно забормотал:

– Коллеги! Но как вы узнали?! Моя монография, посвященная храмовым комплексам в Абу-Симбел, только сдана в печать. Это совершенно уникальные памятники! XIII век до нашей эры! Большой храм посвящен богам-покровителям крупнейших городов: Амону (Фивы), Птаху (Мемфис) и Ра-Горахти (как вы знаете, Гелиополь).

Декан факультета Семен Бронштейн, вежливо прокашляв недоумение, невежливо перебил профессора (в такой момент!):

– С шестидесятипятилетием вас, Тимофей Афанасьевич! Спасибо за многолетнее сотрудничество. Нашему институту будет не хватать одного из самых лучших египтологов страны.

Когда смысл слов декана дошел до профессора, мерзкие, как чудовищная морда бога войны Сета, картинки замелькали перед мысленным взором Романова. Помнится, он знакомился с курсовой работой о Медуме (прекрасная работа! «ложная пирамида», оригинальнейшее произведение Снефру, родоначальника IV династии) и, не глядя, как обычно, подписал контракт. А декан, да, он честно предупредил, что контракт этот последний – надо давать дорогу молодым. Конечно, согласился Романов, конечно, надо, кто же против молодых…

Водка тем юбилейным вечером пилась легко, будто вода.