Два гения и одно злодейство - Соболева Лариса Павловна - Страница 74

– Видите, вот здесь на позвоночнике как нарост… – хирург авторучкой водил по снимку. Мама подняла на уши всех знакомых врачей, когда он вернулся домой.

– Ну, вижу, – потускнел Володька. – Вы называете это опухолью, так?

– А ты, парень, грамотный, – усмехнулся врач. – Операция нужна. Иначе к тридцати годам ты не сможешь ходить.

– Понял. А руки?

– И руки можно прооперировать…

– Но не нужно, так? В смысле, делать это бессмысленно, да?

– Почему же. Только у нас вряд ли сделают такие ювелирные операции. Раздробленные кости срослись неправильно. Надо ехать в специализированную клинику.

Надо ехать! Ха! А сначала бабки нарисовать? – хотелось сказать хирургу. Его перевели на инвалидность, назначили мизерную пенсию. Инвалид, пенсия! Володька сатанел от мысли, что вынужден закончить жизнь в самом ее начале. В конце концов, с людьми всякое случается, можно распрощаться с живописью, хоть это и прискорбно, потому что дар художника получают избранные. Но ему ведь не освоить и профессию плотника, слесаря, не ввинтить шуруп покалеченными руками! Вот и вышел из него стопроцентный неудачник.

– …Авария была, – нехотя ответил Володька.

– Ты про аварию врачам рассказывай, не мне. – Тут только посмотрел на нее. Цыганка. Лет сорока. Пронизывающие глаза заглядывали внутрь, отчего стало не по себе. Ее губы тронула кривая усмешка. – Женщина была. Из-за нее кувырком все покатилось, так? Затем другая женщина была, слабая и сильная…

Володька мысленно очутился в предместье Парижа…

Очнулся в какой-то пещере, где поместиться могли человека три, в полный рост не стать. Тюфяки, набитые сухой травой, лежали прямо на земле. Но здесь было тепло. Когда Луиза первый раз вывела Володьку на воздух, он рассмотрел жилище: холм из валунов, а перед входом в пещеру куст, так что заметить природный грот сложно, а вокруг лес. После лихорадки он спал сутками, просыпался от голода или жажды, быстро утомлялся от боли. Много прошло времени, прежде чем осознал полностью, что теперь он калека. Пальцы рук не сгибались и не разгибались, стоило подвигать ими, как пронизывала страшная боль. Но не измерить той боли, которая терзает нутро, когда понимаешь, что все вдруг, в одно мгновение, пошло прахом. Теперь он не сможет держать в руках кисти и создавать удивительные полотна, открывая людям глаза на самих себя.

Володька набирался сил, учился заново держать предметы в руках, ловкости не приобретал, пальцы оставались неуклюжими, предметы выпадали. Как-то вечером попросил Луизу проводить его к вилле.

Странно, он понимал ее, сам говорил по-французски, не подбирая слова, как раньше, разве что произношение хромало. Видимо, когда летел с лестницы, дремавшая память проснулась и усвоила французский. Как в сказке! Если б только в этой сказке не потерял все остальное, включая себя.

Ныла спина, плохо слушались ноги, без помощи Луизы не дошел бы до виллы. Обойдя пепелище, задержался в садике, который тоже пострадал от пожара, долго смотрел на руины.

– Так дом сгорел? – спросил дурочку. Та глупо улыбалась. Она все время улыбалась. Казалось, беспомощность Володьки доставляла ей удовольствие. – А я, где я был? (Луиза показала костлявым пальцем на пепелище.) Там? Кто вынес меня из дома?

– Луиза, – сказала она, приложив ладонь к груди.

– А Полин? Что с ней?

– Уехала, – нахмурила бровки Луиза.

Володька не поверил. Слишком Луиза мала, чтобы вынести его из горящего дома. Здесь он приобрел то, что называют удачей, здесь ее потерял. Некто пришел и с беспардонной жестокостью отобрал надежду, Полин, жизнь. Впрочем, он жив, а зачем? Чем теперь займется? Как будет жить?

Луиза потянула его за рукав клетчатого пиджака, под который помогла надеть его рваную и обгоревшую рубашку. Рубашка обгорела, он получил ожоги, Луиза тоже. Неужели это она спасла его из огня? Как же у нее сил-то хватило?

Володька обнял ее за плечи, пошел, не оборачиваясь, прочь. Он должен перебороть боль, горечь, обиду, научиться двигаться, чтобы спросить!

Так прошел март, апрель, май…

– Луиза, я должен уйти, – сказал однажды утром.

– Уйти, – повторила она, не понимая.

– Да, я ухожу. Спасибо тебе, Луиза. Ты самая… хорошая. Я буду помнить о тебе. Всегда буду помнить.

Притянул ее, прижал крепко, гладил по голове. Что ждет Луизу, когда она не сможет заботиться о себе? А его ждал длинный и тяжелый путь в Россию, домой. Возвращение казалось несбыточным, дом – чем-то далеким и призрачным, но он должен был вернуться. Отстранив Луизу, оторвал большую пуговицу от ее пиджака, сказал, что берет на счастье, и пошел к дороге, ведущей в Париж. Вскоре Луиза догнала, подстроилась под его шаг, некоторое время так и шли. Ноги Луизы были обуты в огромные ботинки, отчего поступь утяжелялась, громко чеканился шаг. Володька, слушая ее шаги рядом, растерялся.

– Ты хочешь уйти со мной? – спросил, остановившись. Она закивала, мол, да. – Луиза, прости, я не могу взять тебя с собой. Я в этой стране чужой. Не знаю, что будет завтра. У меня нет денег, документов… все сгорело. Иди домой, Луиза, здесь тебя знают, помогут. А я… я не могу… прости меня и прощай…

И зашагал, чувствуя спиной недоуменный взгляд Луизы. Но она догнала его. Как заставить ее не плестись следом? Только нагрубить.

– Какого черта, Луиза? – резко развернувшись, заорал по-русски. – Ты что, не понимаешь, что не нужна мне? Убирайся! Иди отсюда, я сказал!

Луиза, обиженно мигая веками, протянула на ладони несколько франков. Володька едва сдержался, чтобы не взвыть. Этот сморщенный комок, вмещающий столько доброты и преданности, сколько не вместит в себя миллион человек, по общему мнению – дурочка, великодушно отдавала Володьке все свое богатство. А он ничего не мог дать взамен, не мог даже достойно отблагодарить. Да уж, отблагодарил! Наорал на бедную Луизу ни за что ни про что. И, проклятье, навернулись слезы. Какого черта они заслонили Луизу?

Он сжал ладошку с деньгами в кулак, покачал головой – не возьму. Потом прижал кулак Луизы к ее груди и почти побежал, заставляя себя не оглядываться. Прошлое следует оставлять в прошлом, а в нем и Луиза, маленькая, глупенькая Луиза, но самая, самая… на свете. Черт, эти слезы проклятые, кто их придумал?..

…Этот эпизод всякий раз, когда вспоминал его, вызывал удушливый комок в горле. Володька опустил голову низко на грудь, пряча слезы.

– Она тебе вторую жизнь дала, а ты зло пустил в душу, – сказала цыганка без осуждения, но и сочувствия не слышалось в ее словах.

– Допустим, – усмехнулся он, поражаясь ясновидению.

– В бога веришь?

– Нет.

– Зря. На тебе его печать. Когда мать рожала, бог тебя за руку держал, оттого худые дела тебе не делать.

– Да, держал, – хмыкнул Володька. – Так держал, что раздавил.

– Не гневи его. Он испытания не по силам не дает. Все проходит, и плохое, и хорошее. А между ними пустота. После нее ты заново рождаешься с тем, что встречаешь: с плохим ли, с хорошим ли. И так всегда. Богу неинтересны ссоры, разборки, а вот каким ты выйдешь из передряги – для него главное. Беса в душу пустишь, под откос покатишься, нищим станешь, даже если золото каждый час в руке держать будешь. Бога выберешь – поможет он тебе. И всегда будешь выбирать между сатаной и богом. От твоего выбора зависит путь твой. Бога выбирать труднее, но тебе это по силам. Дай еще сигаретку.

– От меня выбор не зависел, – промямлил он, протягивая пачку. – За меня его сделали. Я сегодня хотел выстрелить в того, кто выбрал за меня. Хотел и не смог. Я проиграл по всем статьям. Я неудачник.

– Не вижу неудачника. И знать сейчас ты не можешь – проиграл или выиграл. Это узнаешь потом, после пустоты. Сегодня ты стал лучше прежнего, и будет награда, щедрая, сам удивишься. Дорогу вижу, далеко она идет. Города вижу, не здешние, ты в тех городах в почете и славе. Женщина тебя ждет там, вернешься ты к ней по длинной дороге. А пока терпи и зло выгони, а то помешает.