Сербия о себе. Сборник - Йованович Мирослав - Страница 52

Благодаря этому комплексу мистификаций сама идея демократического перехода идеологически усложняется и одновременно обессмысливается. В этих рамках демократия связана уже не с бесспорным переходным менеджментом экономики и политики, а с каким-то мучительным цивилизационным поиском и изобретением, с неким духовным самоучреждением коллектива, который может в чем-то найти свое выражение, но может и потерять его. Лирика вместо политики, культурологическая эмфаза вместо духа деловой поспешности и ответственности – вот атмосфера, в которой здесь неудержимо стремятся к духовным корням и светлым цивилизованным горизонтам, подчиненным идее «сербского третьего пути». И так же как сербская провинция из бесспорной переходной проблемы выстраивает сложную национальную метафизику, заглушая все шумихой свежеиспеченного демократического патриотизма, – так же, когда возникает вопрос действительно мучительный и неприятный, вопрос о преступлениях по отношению к другим в недавних войнах и о вине за эти преступления, – она замолкает и даже развивает разнообразные техники молчания: табуирование («преступления совершали все стороны»), историзация («а они как нас во Второй мировой войне») и т. д. На не бог весть какие вопросы провинция выдает нам в ответ гиперболизированные большие сказки, и, напротив, на вопросы, по которым сказать можно многое (как о вине), единственным ответом является тишина. Если провинция замолкает, мы знаем, что здесь не обошлось без преступления. Однако это не просто молчание (которое могло бы показать лишь бессилие провинции); это молчание всегда обнаруживается на полях возвышенного провинциального рассуждения об Истории, Миссии, Судьбе и т. д. Чтобы преступление было безукоризненным, оно не должно быть (казаться) оголенным преступлением – оно всегда должно пройти «более высокую», научную поверку. Поэтому «вывихнутое» рассуждение о молчании мы встретим не в провинциальном стиле, то есть в высказываниях, которые на вид не-провинциальны, прежде всего в «модернистском» и «постмодернистском» варианте. «Не-провинциальность» здесь, конечно, является только знаком стратегического перемещения с почвы своего компрометирующего и неприятного происхождения, знаком степени качественного отдаления от рефлексии о своей собственной обусловленности. «Научность» же является мерой успешности этого замалчивания, то есть выравнивания местности и понимания вещей sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности), некоего квалифицированного посвящения во вселенскую ночь, в которой все гегелевские священные коровы серы. При этом нужно помнить, что мы сталкиваемся здесь еще и с целой традицией замалчивания преступлений, механизмы которого сербская провинция успешно развивала в своем многолетнем интеллектуальном узаконивании тоталитарной политики. Так же как преступления коммунистов надстраивались идеей «научного социализма», так в качестве выражения новейшей политики Милошевича по продолжению преступлений появилась некая специфическая политология третьего пути, которая представляет собой высшую научную операционализацию стратегии молчания. Проект «сербского третьего пути», о котором здесь идет речь и в котором берет свое начало и упомянутая специфическая неопределимость сербского пути в демократию, по своему культуролого-цивилизационному происхождению идентичен другой политической матрице. Это матрица, ставшая причиной агонии, в которой находилась Сербия в начале и во время правления Милошевича. Сербская политическая провинция задала себе тогда такой вопрос: как освободиться от коррумпированного коммунистического режима и его компрометирующего наследия и в то же время избежать западни и неверного пути либерально-демократического капитализма? «Негативным идеалом» для сербского духа провинции тогда был, конечно, капиталистический порядок свободы, который своей «иррациональностью» и «неуравновешенностью» грозил разбить системные рамки, в которых только и имеют смысл и ценность инстинкты племенных сообществ. Милошевич стал ответом сербской провинции на глобализационные вызовы капиталистического «большого мира». Провинция хотела окончательно закрыться от его динамики и вызовов, поэтому политика Милошевича состояла в последовательном осуществлении идеала племенной изоляции от пагубного влияния «внешнего мира» на его логическую и экзистенциальную последовательность. Из этой экзистенциальной угрозы родилось и идеологическое узаконение военной политики Милошевича, ибо политика определялась теперь как борьба не на жизнь, а на смерть.

Уже из вышесказанного видно, что проблема вины, с которой мы здесь столкнулись, скрывает в себе глубокое историческое противоречие – можно ли, и в какой мере свести ее к последним десяти годам «националистического безумия» Милошевича? Преступления и их замалчивание – составная часть нашей истории начиная с 1945 года по сегодняшний день. Традиция не только их табуирования, но и амнистирования, и даже социального продвижения преступников, надолго поселилась в нашей жизни уже с приходом в Сербию «освободителей», с осени 1944 года. В большинстве сербских городов всего за несколько месяцев после «освобождения» было ликвидировано несколько сотен тысяч выдающихся граждан, предполагаемых врагов «нового общества», по принципу «полевых судов», в действительности же без суда и следствия. Никто никогда не ответил ни за одно из этих преступных убийств, хотя до сегодняшнего дня по всей Сербии существуют десятки неучтенных массовых захоронений, в которых как собаки захоронены тысячи невинных жертв коммунистического «революционного террора». Помимо всего прочего, это свидетельствует и о том, что феномен братских могил в Сербии связан не только с военными временами, а его замалчивание – не только с другими народами. Чтобы скрыть правду, послевоенные власти на этих местах чаще всего строили жилые и другие объекты, футбольные поля и т. п., а сами исполнители и заказчики стремительно продвигались по общественной лестнице и становились важной частью «нового класса». Наверное, одним из самых оскорбительных примеров в этом отношении является случай одного из приближенных к Тито судебных исполнителей («сербский Вышинский»), который в профессиональном плане «прославился» тем, что на сфабрикованном судебном процессе в 1946 году приговорил к смертной казни как «предателя» первого антигитлеровского партизана в порабощенной Европе генерала Драже Михайловича. Позже он стал видным политиком и дипломатом, а сегодня спокойно живет на пенсии и (высшая степень кощунства!), являясь членом гражданского движения Сербии, осуждает националистические преступления и призывает к соблюдению прав человека.

Митинг в поддержку Слободана Милошевича, Белград

После первых нескольких лет сведения счетов с «реакцией» и «классовыми врагами», новая власть стала расправляться с собственными сторонниками. Во время кризиса так называемого ИБ (Информбюро) тысячи приверженцев коммунизма внезапно оказались в тюрьмах и концентрационных лагерях. Репрессии приобрели массовый характер, в тот период через руки тайной полиции прошло предположительно несколько миллионов человек. Многие бесследно исчезли на Голом Острове (лагерь Голи Оток) и в подобных местах, и за это тоже никто никогда не ответил. Так же, как в случае с послевоенной ликвидацией «кулаков», говорить об этом было десятилетиями запрещено. Даже сами коммунисты, преимущественно ставшие жертвами, очень старались минимизировать размеры этого преступления («это был центр по перевоспитанию»), так как не были готовы признать правдивые доказательства преступного характера движения, которому посвятили всю свою жизнь. Наши добродетельные левые гуманисты, успевшие за это время сделать себе научную, партийную, государственную карьеру, не видели во всем этом попирания «прав человека» и «национального достоинства». Один из них, писатель из числа так называемых Отцов Нации (закоренелый коммунист), даже публично хвастался, что многократно посещал Голый Остров (лагерь Голи Оток), чтобы найти в жизни лагерников литературное вдохновение.