Сербия о себе. Сборник - Йованович Мирослав - Страница 40

В политике, как в шахматах, один ход подчас меняет положение на доске. Так и Милошевич за одну ночь вместо выигрыша получил «мат», оказавшись лицом к лицу с выборами, которые он ни в коем случае не должен был проиграть, но одновременно, при условии игры по правилам, изначально не мог выиграть. Оппозиция, естественно, обеими руками ухватилась за этот шанс и неожиданно для многих сгруппировалась вокруг Воислава Коштуницы, человека с завидной национальной и демократической родословной, а также одного из тех редких политиков, который мог похвастаться последовательностью взглядов и неизменной умеренно-националистической и антирежимной позицией. И, возможно, еще важнее, что, присутствуя на политической сцене практически с самого начала многопартийности, Коштуница не являлся типичным представителем политического класса, в некотором смысле был новым лицом, персонально не скомпрометированным, а его имя не было истаскано СМИ. В общем, что особенно подчеркивалось в его кампании («Ko jo? sme da vas pogleda u o?i?» – «Кто еще осмелится посмотреть вам в глаза?»), речь шла о политике несомненного личного авторитета, вокруг личности которого существовала некая аура, защищавшая его от едких выпадов пропаганды сторонников режима.

Созданная правящим режимом медийная «мясорубка» для перемалывания политического мяса в основном предназначалась для Зорана Джинджича, Вука Драшковича и Милана Панича, которые в первую очередь ожидались на старте выборного марафона, и СМИ попросту не успели перестроиться и подладиться под нового оппонента. Практически до самого финала (не до сентябрьских выборов, а до 5 октября) пропагандисты режима колебались в нерешительности, то ли им направить свое оружие против самого Коштуницы, то ли сосредоточиться на его «неестественном» и «компрометирующем» досовском окружении. Копание же в личной жизни Коштуницы и подсчет его домашних любимцев, сделанные, видимо, от отчаяния в последние дни избирательной кампании, выглядели жалкими подобиями отлаженной процедуры беспощадного линчевания, обрушивавшегося на головы предыдущих противников Милошевича.

Вук Драшкович, лидер оппозиции, после покушения. Август 2000 года

2.1. Охрипший патриотический дискурс и грезы об абсолютной победе

Несшаяся на гребне волны кандидатуры Коштуницы и собственного союза, объединенная оппозиция воистину восстала из мертвых, при этом, однако, нельзя упускать из виду вклад «третьего сектора», то есть деятельность параллельных, иногда весьма четко направленных кампаний (Отпор (Сопротивление); Излаз 2000 (Выход 2000)), которые со значительной материальной помощью и при инструктаже Запада объединяли сербские НПО и организовывали независимые СМИ[159] . Милошевич же, будто все еще не понимая происходящего, совершил свою предпоследнюю ошибку (последней была попытка подтасовать результаты выборов), выйдя на выборы самостоятельно, хуже того, в коалиции только с партией «Югославских левых» (JUL). И речь здесь не только об отречении от (по меньшей мере) нескольких сотен тысяч надежных радикальных избирателей, которые, как оказалось, на президентских выборах сократили бы, а на союзных и вовсе аннулировали отставание от ДОС. Гораздо важнее то, что отдельное выступление радикалов создало угрозу для сути официальной избирательной кампании, опиравшейся на лозунг «Patriote protiv izdajnika» («Патриоты против предателей»). Сама кандидатура Коштуницы сделала эту стратегию очень относительной, а то, что радикалы остались вне коалиции, совсем ее обессмыслило.

Даже если предположить, что радикалы предъявили бы слишком высокие требования за свою предвыборную поддержку и, несмотря на то что двухлетнее сотрудничество с властями пошатнуло их (особенно Шешеля) политический кредит, Милошевич ни в коем случае не должен был игнорировать их помощь. Даже только шарм и национальная демагогия радикалов несколько оживили бы и освежили порядком всем приевшуюся патриотическую риторику, чересчур часто и безответственно используемую в правление Милошевича. К концу лета 2000 г. эти словеса уже миновали свой зенит, но нет сомнений в том, что, скажем, Тома (Томислав) Николич[160] или Александр Вучич[161] , как бы к ним ни относились, были бы куда более привлекательными промоутерами кампании Милошевича, чем Мирьяна Маркович, Драгана Кузманович[162] и Влайко Стойилькович. Поскольку у обоих сторон сценарии имели скорее военно-метафизический, нежели политико-предвыборный характер, в этот апокалиптический бой сил Добра и Зла Милошевичу не следовало вступать без энергичной риторики «сербских радикалов» внутри и вне СРП.

Как бы фантастично это ни выглядело, все свидетельствует о том, что Милошевич настраивался на абсолютную победу, каких еще не одерживал со времен 1990 г. и первых многопартийных выборов. Неважно, пришел ли президент к такому выводу самостоятельно или опираясь на аналитические способности льстецов из своего окружения (не говоря уже о знаменитых индийских пророках, предрекавших Мирьяне Маркович полную победу), сама претензия является серьезным симптомом прогрессирующего расстройства политической вменяемости. При всей специфичности посткоммунистического развития, Милошевич прошел все стадии развития плебисцитных диктатур, от Наполеона III и Гитлера до аргентинской военной хунты (массовая народная поддержка в начале – абсолютная концентрация власти – утрата ощущения реальности – мания величия – война – поражение – крушение). Однако вопреки приведенной структурной динамике, которая, безусловно, включает в себя и психологические моменты, само крушение, как мы уже сказали, не обязательно должно было произойти именно тогда и именно так. Ответ на вопрос, почему это случилось так, а не иначе, помимо уже перечисленных и более или менее известных факторов, вероятно, стоит поискать в философско-психологической области.

2.2. (Полу)постмодернистский (полу)диктатор или европейский Кастро?

Если немного поиграть постмодернистским жаргоном, можно было бы сказать, что Милошевич пал жертвой «объективистической иллюзии» и типично модернистской веры в «вещественность» и реальность событий. А именно, поскольку его правление зиждилось на прямо противоположных принципах, точнее, на циничном использовании постмодернистской софистской манипулятивной техники в полумодернистской социальной сфере, в решающий час перед последними выборами Милошевич отказался от части своей выгодной до тех пор стратегии. Конечно, он не отрекся от продукции виртуальной реальности. Он был настолько поглощен волшебным царством РТС, сотканным из «друзей мира», «сил овампиренного фашизма», экономических успехов и побед в войнах, в которых мы не принимали участия, что в конце концов и сам в это поверил.

На протяжении всех лет своего правления – в этом как раз и заключалась тайна его успеха – он виртуозно пользовался различными идеологическими личинами, примеряя их крайне избирательно, сообразно личному интересу. Партийный технократ-модернизатор в начале карьеры; консервативный коммунист-титоист во времена VIII съезда; социал-демагог и популист в период «антибюрократической революции»; националист и разжигатель войны в начале 1990-х гг.; бескомпромиссный миротворец и гарант стабильности на Балканах вскоре после того – все это были разнообразные тактики в функции власти как единственной истинной цели Милошевича. Даже военный конфликт в Косово и его эффектное завершение после незапланированной эскалации не являлись отступлением от этого макиавеллиевского образца. Перемена наступила только после бомбардировок НАТО и, вероятно, была связана с тем, что Милошевич тогда (как и большинство его приспешников) впервые ощутил реальную угрозу для жизни, нависшую над ним. Так действительность ворвалась и сокрушила виртуальный мир Сербии Милошевича. Оказавшись в разной ситуации, Милошевич и народ реагировали на вызов извне по-разному: он в смятении льнул к своему TV-симулякру, в то время как народ после всех «небесных» искушений стал немного более приземленным и прагматичным.