Дух демона - Сальваторе Роберт Энтони - Страница 98

Юноша первым заметил его приближение.

— Я здесь, чтобы поддержать тебя, — сказал он девушке. — Любым способом — даже если ты захочешь, чтобы я оставил тебя в покое.

Пони изумленно посмотрела на него, затем услышала цокот конских копыт. Она знала, что в битве участвовал какой-то незнакомец, аристократ из Палмариса. Но Палмарис — большой город, и она никак не предполагала, что этим незнакомцем окажется…

Коннор.

При виде этого человека Пони чуть не свалилась с коня. У нее обмякли руки и ноги, у нее перехватило дыхание. Над нею захлопали черные крылья воспоминаний и боли, угрожая полностью накрыть ее своим ужасным покровом. Пони не хотелось вспоминать этот отрезок своей жизни, который она мечтала навсегда забыть. Она преодолела боль и не хотела переживать все это заново, особенно сейчас, когда будущее столь неопределенно и полно неожиданностей.

И все же ей было не отделаться от видений той ночи… Ее подмяли, словно животное. С нее содрали одежду и больно прижали к постели руки и ноги. А затем, когда этот человек, поклявшийся любить ее, так и не смог овладеть ею, ее, отвергнутую, буквально выволокли из спальни. Но и этого ему оказалось мало. И тогда Коннор… да, тот самый любезный Коннор, который так удивительно выглядел, восседая на своей ухоженной и упитанной скаковой лошади, с драгоценными камнями, сверкавшими в рукоятке меча, в одежде, сшитой из лучшей ткани… он приказал обеим горничным вернуться к нему ради его услад, тем самым жестоко уколов ее прямо в сердце.

И теперь он снова был рядом, снова восседал на лошади, и на его несомненно красивом лице играла улыбка.

— Джилли, — охваченный волнением, пробормотал он.

ГЛАВА 21

В НЕДРАХ САНТА-МИР-АБЕЛЬ

— И ты позволишь, чтобы из-за какой-то девчонки-преступницы, которую ты называешь приемной дочерью, замучили твоего любимого муженька? — спросил Петтибву отец-настоятель Маркворт.

Вид у Петтибвы Чиличанк был самый плачевный. Под глазами чернели круги. Она похолодела. Еще бы, ведь за многие дни бывшая трактирщица не проспала и нескольких часов, особенно с тех пор, как в пути умер ее Греди. Петтибва многие годы была полной, но двигалась с изяществом, а при ходьбе слегка пританцовывала. Все это изменилось. Сейчас, сломленная и истерзанная, она страдала от ночных кошмаров и от своих тюремщиков, которые по жестокости превосходили любые сны.

— Вначале мы отрежем ему нос, — продолжал Маркворт, — и смотри, до каких пор.

Палец настоятеля прочертил по лицу линию.

— Сама понимаешь, каким жутким сделается его лицо. Не сомневаюсь, что после этого бедняга Грейвис станет отверженным.

— Вы творите зверства и еще называете себя «божьим человеком»? Почему? — закричала Петтибва.

Она знала, что этот старик не лжет; он непременно исполнит свои угрозы. Всего лишь несколько минут назад он побывал в застенке у Грейвиса. Их двоих, а также Смотрителя держали в самом дальнем углу южной части монастырского подземелья. Прежде здесь располагались склады, но помещения срочно переделали под тюрьму. Первым Маркворт наведался к Грейвису, и сквозь глинобитные стены до Петтибвы долетали душераздирающие крики ее мужа.

Теперь несчастная женщина стонала и постоянно осеняла себя знаком еловой ветки — символом Абеликанского ордена.

Маркворт оставался бесстрастным и неумолимым. Вдруг он подался вперед, и его хитрое, злобное лицо почти вплотную придвинулось к лицу Петтибвы.

— Ты спрашиваешь почему? — прорычал он. — Из-за твоей дочки, дура! Из-за того, что твоя дражайшая Джилл, действуя заодно с опасным еретиком Эвелином, могла погубить весь мир!

— Джилли — честная девушка! — крикнула ему в ответ Петтибва. — Она никогда не сделала…

— Сделала! — перебил ее Маркворт и продолжал, с завыванием произнося каждое слово: — Она украла самоцветы. Жаль, конечно, Грейвиса, но я сделаю все необходимое, чтобы вернуть их. Тогда пусть Петтибва полюбуется на своего безносого муженька и будет помнить, что своим упрямством покалечила его, как прежде своим же упрямством погубила собственного сына!

— Это вы убили его! — закричала Петтибва, и из ее глаз хлынули слезы. — Вы убили моего сына!

Лицо Маркворта по-прежнему оставалось холодным и непроницаемо каменным, и от этого бывшая трактирщица словно примерзла к месту, пойманная взглядом отца-настоятеля.

— Уверяю тебя, — ровно и суховато произнес Маркворт, — что вскоре твой муж, а за ним и ты позавидуете вашему Греди.

Женщина застонала и повалилась назад. Она непременно упала бы, если бы ее не подхватил брат Фрэнсис.

— Что вам надо от бедной Петтибвы? — заплакала она. — Я скажу! Я все скажу!

По лицу отца-настоятеля пробежала злорадная улыбка. И все же ему очень хотелось лишить носа этого дуралея Грейвиса.

Санта-Мир-Абель словно загородился от внешнего мира внушительной охраной. Каждый участок стены стерегли молодые монахи с арбалетами. Им помогали братья постарше, готовые обрушить на врага мощь графитов или рубинов. Тем не менее магистру Джоджонаху, которого все знали и многие любили, удалось без труда проникнуть в монастырь.

Весть о возвращении магистра опережала его самого, и потому неудивительно, что в главном зале, едва Джоджонах успел туда войти, его встретил раздосадованный брат Фрэнсис. В зале хватало и других монахов, которым не терпелось узнать о причине возвращения Джоджонаха.

— Отец-настоятель еще будет говорить с вами об этом, — сухо бросил Фрэнсис, отводя взгляд.

Слова его предназначались не столько магистру, сколько собравшимся монахам и должны были показать, что именно Фрэнсис, а отнюдь не Джоджонах пользуется благосклонностью Маркворта.

— Ты, кажется, позабыл об уважении к тем, кто старше тебя, — ответил магистр Джоджонах, не отступая ни на шаг.

Фрэнсис усмехнулся и приготовился что-то сказать, но Джоджонах не дал ему и рта раскрыть.

— Должен предупредить тебя, брат Фрэнсис, — сурово произнес он. — Во-первых, я болен, а во-вторых — достаточно попутешествовал и немало лет прожил на свете. Я знаю: ты корчишь из себя приемного сына Маркворта. Но если ты и дальше будешь так относиться к тем, кто занимает более высокую ступень, нежели ты, и кто по своим познаниям и просто по возрасту заслуживает твоего уважения, я заставлю тебя отвечать перед Коллегией Аббатов. Возможно, отец-настоятель попытается защитить тебя, но в конце концов узнает такое, что придет в полное замешательство и обрушит на тебя весь свой гнев.

В зале установилась мертвая тишина. Магистр Джоджонах прошел мимо оцепеневшего брата Фрэнсиса и вышел. До покоев Маркворта он мог дойти и сам, без сопровождения.

Брат Фрэнсис молчаливо озирался по сторонам, ловя на себе взгляды монахов, в которых вдруг появились насмешка и презрение. В ответ Фрэнсис угрожающе сверкал глазами, однако на этот раз магистр Джоджонах вышел явным победителем. Фрэнсис поспешно удалился, чувствуя, как молодые монахи смотрят ему в спину.

Магистр Джоджонах негромко постучал и, не став дожидаться ответа отца-настоятеля, с шумом открыл дверь и направился прямо к столу, за которым восседал Маркворт.

Старик отодвинул в сторону листы пергамента и откинулся в кресле, вопросительно глядя на магистра.

— Я посылал вас по важному делу, — заявил отец-настоятель. — Ваше возвращение свидетельствует лишь о том, что миссию в Урсале вы не выполнили.

— Я не добрался до Урсала, — признался магистр Джоджонах, — поскольку в пути меня одолела болезнь.

— По вашему виду не сказал бы, что вы больны, — не слишком-то дружелюбным тоном заметил Маркворт.

— На пути я повстречал человека, везшего известие о трагедии, которая случилась в Палмарисе.

Произнося эти слова, Джоджонах не отрывал глаз от Маркворта: вдруг отец-настоятель, сам того не желая, выдаст своим поведением, что гибель настоятеля Добриниона не является для него неожиданностью.

Увы, старик был слишком умен и хитер.

— Не такая уж это и трагедия, — ответил Маркворт. — Все решилось с бароном полюбовно, и племянник вернулся к нему.