Учение дона Хуана (перевод Останина и Пахомова) - Кастанеда Карлос - Страница 40

Я спросил, к чему все это и с кем я должен воевать. Дон Хуан ответил, что собирается на время покинуть меня – узнать, кто похитил мою душу и нельзя ли вернуть ее назад, – а мне до его возвращения следует оставаться на своей «точке». Боевая поза – мера предосторожности на тот случай, если во время его отсутствия на меня кто-нибудь нападет. Чтобы принять ее, нужно повернуться лицом к нападающему и, хлопая ладонью по правому бедру, топать левой ногой.

Дон Хуан предупредил, что к боевой позе следует прибегнуть только в самом крайнем случае, а пока опасности нет – достаточно сидеть, скрестив ноги, на своей «точке». На случай же исключительной опасности имеется последнее средство защиты: надо бросить во врага какой-нибудь предмет. Обычно бросают предмет силы, но так как у меня его еще нет, можно бросить и обычный камень. Держат его, прижимая большим пальцем к ладони. Дон Хуан добавил, что к броску прибегают только в смертельной опасности и сопровождают его боевым кличем, который поможет направить предмет точно в цель. Он настойчиво рекомендовал соблюдать осторожность и не кричать зря, а только «полностью владея собой».

Я спросил, что значит «полностью владея собой». Дон Хуан сказал, что боевой клич у человека один и тот же всю жизнь; поэтому очень важно, чтобы он с первого же раза удался. Для этого надо отбросить всякий страх, ни в коем случае не спешить и преисполниться силой – тогда боевой клич будет мощным и целенаправленным. Дон Хуан добавил, что это совершенно необходимое условие, чтобы остаться в живых.

Я попросил рассказать о силе, которой мне следует преисполниться перед криком. Дон Хуан объяснил, что она поднимется из моей благоприятной «точки» и пробежит по моему телу снизу вверх. Собственно говоря, эта сила и издаст крик, и, если правильно ею распорядиться, боевой клич будет совершенным.

Я снова спросил, считает ли он, что со мной может что-то случиться. Дон Хуан ответил, что ничего не знает, и строго-настрого приказал мне ни на шаг не двигаться с «точки», ибо в ней – единственное спасение.

Мне стало несколько не по себе, и я попросил более подробных указаний. Дон Хуан сказал, что ни при каких обстоятельствах я не должен двигаться, входить в дом и убегать в кусты, а главное – не произносить ни слова и не звать на помощь. Потом добавил, что если я очень испугаюсь, то могу запеть песни Мескалито. В заключение он сказал, что я уже достаточно сведущ в такого рода вещах, и нечего напоминать мне, как малому ребенку, сколь важно в точности выполнять все его указания.

Наставления дона Хуана очень меня встревожили. Я был уверен, что он о чем-то умалчивает, и спросил, почему он советует петь песни Мескалито и что, по его мнению, может меня испугать. Дон Хуан засмеялся и сказал, что меня может испугать собственное одиночество.

Старик вошел в дом и закрыл за собой дверь. Я глянул на часы: семь часов вечера. Долгое время я сидел спокойно. Из комнаты дона Хуана не доносилось ни звука. Было ветрено, и я подумал, не сбегать ли к машине за кожаной курткой, но не посмел нарушить указаний дона Хуана. Спать мне не хотелось, однако я устал; холодный ветер не позволял расслабиться и отдохнуть.

Прошло четыре часа, когда я услышал за домом шаги дона Хуана. По-видимому, он вышел через заднюю дверь помочиться. Раздался его громкий крик: «Эй, парень! Иди сюда, ты мне нужен!»

Я едва не вскочил, чтобы побежать к нему. Голос несомненно был его, а вот тон и слова – чужие: дон Хуан никогда не называл меня «парнем»! По спине у меня пробежали мурашки; я сидел как вкопанный. Дон Хуан несколько раз прокричал те же слова. Потом я услышал, как он идет вдоль стены. По пути он споткнулся об охапку хвороста, словно забыл, что она там лежит. Потом поднялся на веранду и сел возле двери, опершись спиной о стену. Мне он показался непривычно грузным. Его движения были не то чтобы медленными или неуклюжими, а какими-то тяжелыми. Он обрушился на пол, а не опустился своим обычным легким движением. К тому же он сел не на свою «точку», хотя никогда прежде не садился в другом месте. Он громко спросил, почему я не пришел, когда меня звали. Я старался не смотреть на него, но какая-то сила не позволяла мне отвести от него глаза. Дон Хуан принялся слегка раскачиваться из стороны в сторону. Я сменил положение, принял боевую позу, которой он научил меня, и повернулся к нему лицом. Мускулы у меня напряглись и оцепенели. Не знаю, что заставило меня принять боевую позу, – вероятно, мне показалось, будто дон Хуан нарочно хочет меня напугать, притворившись, будто это не он, а кто-то другой. Казалось, он с большим старанием ведет себя необычно, чтобы заронить в меня сомнение. Страх не исчезал, но вместе с тем я чувствовал, что могу его преодолеть, так как способен еще критически оценивать и анализировать происходящее.

В этот момент дон Хуан поднялся. Я не узнавал его движений. Он уперся руками в землю и приподнялся, выгнув спину; затем, ухватившись за дверь, выпрямился. Я поразился, как, оказывается, хорошо я изучил его манеру двигаться и как страшно видеть дона Хуана не похожим на себя.

Дон Хуан сделал несколько шагов в мою сторону. Обеими руками он упирался в поясницу, как бы пытаясь выпрямиться или словно у него болит спина. При этом он пыхтел и отдувался; похоже, у него заложило нос. Он сказал, что хочет взять меня с собой, велел подняться и идти за ним. Он сделал несколько шагов в западном направлении. Я слегка изменил положение, чтобы быть к нему лицом. Он обернулся. Я не двинулся с места, словно приклеился к нему. Дон Хуан взревел:

– Эй, парень! Кому говорят, иди! Не пойдешь – силой потащу! – и направился ко мне.

Я принялся бить себя по правому бедру и быстро пританцовывать. Старик подошел к краю веранды и уже почти коснулся меня. В отчаянии я замахнулся, но он резко свернул налево и направился в кусты. Удаляясь, он быстро оглянулся; я встретил его взгляд.

Дон Хуан исчез из виду. Некоторое время я сохранял боевую позу, но, поскольку его не было видно, снова уселся, скрестив ноги и опершись спиной о камень. На этот раз я был по-настоящему напуган. Хотелось бежать, но мысль о бегстве пугала еще сильней: дон Хуан мог легко перехватить меня по пути к машине, и я был бы там совершенно беспомощен. Я запел песни пейотля, но каким-то образом понял, что сейчас они бесполезны. И все же песни успокаивали и утешали меня, и я продолжал их петь.

Примерно без четверти три я услышал в доме какой-то шум и немедленно принял боевую позу. Дверь распахнулась, и из дома, спотыкаясь, вышел дон Хуан. Он хватал ртом воздух и держался за горло. Потом опустился на колени и застонал. Тонким жалобным голосом он попросил меня подойти и помочь ему. Затем он закричал громко и требовательно. Он издавал какие-то булькающие звуки: что-то его душило.

Он умолял меня о помощи. Он пополз на четвереньках и вскоре оказался в полутора метрах от меня. Он протянул руки и простонал: «Иди сюда!» Затем поднялся спротянутыми руками, словно собираясь схватить меня. Вне себя от страха я затопал ногой о землю и застучал рукой по бедру.

Дон Хуан замер, потом направился в кусты. Я изменил свое положение так, чтобы все время оставаться к нему лицом. Немного погодя я сел. Петь я больше не хотел, да и не мог – меня оставили последние силы. Все мое тело ломило, мускулы болезненно' напряглись и одеревенели. Я не знал, что и подумать, не мог решиться, сердиться на дона Хуана или нет. Я готов был броситься на него, но понимал, что он раздавит меня как букашку. Меня охватило глубокое отчаяние, я готов был расплакаться при мысли, что дон Хуан снова будет меня пугать. Я не мог найти никакой разумной причины для этого жуткого розыгрыша. Он двигался столь искусно, что я пришел в замешательство: казалось, это не дон Хуан подделывается под женщину, а какая-то женщина имитирует движения дона Хуана! Она старательно подражала его походке, но была слишком тяжела для этого и не обладала его подвижностью. Короче говоря, создавалось впечатление, будто молодая, но грузная женщина копирует легкие движения сухопарого старика.