У дьявола в плену - Рэнни Карен - Страница 32

Глава 15

Давина вернулась в Египетский дом на следующий день, но никого там не застала. Маршалл просто-напросто исчез. Его нигде не было.

Накануне вечером она обедала в семейной столовой и ждала, что он появится. К концу обеда даже слуги, с их обычно каменными лицами, смотрели на нее так, будто жалели ее. А может быть, она это себе вообразила, точно также, как вообразила, что Маршалл присоединится к ней.

Дьявол из Эмброуза. Господи, что, если это правда? Что, если его безумие только крепнет и он искренне боится, что может причинить ей боль? Ерунда!..

Человек, прикасавшийся к ней с такой Нежностью, смеявшийся ее шуткам, не мог быть монстром.

После обеда она облачилась в пеньюар, который он еще не видел, – из шелка цвета молодой зеленой листвы. Если он к ней не придет, она пойдет к нему. Двойные двери апартаментов графа, маячившие в конце коридора, были похожи на широкую пугающую стену. Она не позволит себе вспоминать тот случай, когда она проделала тот же путь, и то, какими катастрофическими были последствия. Все же у нее дрожали колени, и ей было трудно дышать.

Она уже прошла половину коридора, когда двери открылись. Ее сердце дрогнуло, но через мгновение она поняла, что это не Маршалл, а миссис Мюррей.

Женщина обернулась и взглянула на Давину. Ее взгляд был слишком долгим, чтобы быть почтительным. Ее губы изогнулись в странной, почти торжествующей улыбке, а потом она сделала вид, будто поправляет корсет. Как будто ее только что обнимал мужчина и клал руки ей на грудь. Или так, словно она одевалась второпях.

Она сделала книксен и, повернувшись, пошла по другому коридору, так что женщинам не пришлось проходить мимо друг друга.

Давина покачнулась и оперлась рукой об обитую шелком стену. В коридоре вдруг повеяло холодом, а тишина в доме была просто гробовой.

Она вернулась в свои апартаменты и сначала осторожно открыла дверь, а потом бесшумно ее закрыла. Правда, щелчок замка показался ей невероятно громким, так же как и звук собственных шагов.

Сняв пеньюар, Давина повесила его на спинку в ногах кровати и аккуратно расправила складки, чтобы утром он не выглядел мятым. Поднявшись по ступенькам в постель, она подложила под спину подушки и села, накрывшись простыней.

Египтяне в качестве подушек пользовались камнями, вспомнила она. У нее по крайней мере они были из перьев.

Как бы поступила при данных обстоятельствах египтянка? Она понятия не имела. Может быть, плакала? Или проклинала неверного мужа? Или послала убийцу, чтобы тот подкараулил служанку и убил ее?

Она вдруг поняла, и это показалось ей невероятным, что она кровожадна. Ей и раньше приходилось испытывать досаду, даже крайнее раздражение. Она могла рассердиться на себя, на тетю, на знакомых, на жизнь и, конечно, на Маршалла. Но еще никогда она не была в таком гневе, как в данный момент, – кулаки сжимали простыню, кровь кипела в жилах, сердце стучало так, что ей казалось, будто у нее вибрирует грудь. Дыхание то и дело сбивалось, будто ей был тесен корсет. Но корсета на ней не было, так что причиной ее гнева была не одежда.

Она сидела по крайней мере четверть часа, не отрывая глаз от двери. К концу этого времени ее гнев немного утих, но на смену ему пришло другое чувство – жалость. Но не к Маршаллу и не к этой миссис Мюррей, женщине сомнительного поведения, а к самой себе.

Чтобы отвлечься, она выдвинула ящик тумбочки и достала дневник Джулианы. Давина не слишком продвинулась в чтении дневников графини с того момента, как узнала о ее болезни. Сейчас ей хотелось чувствовать что-нибудь другое, а не ярость, ревность или жалость к себе. Положив дневник на поднятые колени, она посмотрела на дверь. Ревность. Ей еще никогда не приходилось кого-либо ревновать, но ведь и повода для ревности у нее не было. И любить она раньше никого не любила. Любовь?

Она никогда прежде не понимала, что такое любовь, ей и в голову не приходило, что настанет день, когда она может испытать это чувство. Она просто думала, что люди преувеличивают, возможно, начитавшись любовных романов. А может быть, есть определенные существа, наделенные способностью крайнего сопереживания, или такие, которые живут больше своими чувствами, чем умом. Она помнит, как держала в руках томик поэзии и удивлялась жертвенности возлюбленных, тем страданиям и мукам, которые они испытывали. Тогда она решила, что эти чувства, должно быть, большая редкость, а возможно, они даже опасны.

Если это любовь, то любовь делает ее несчастной, уязвимой и подавленной. Любовь совсем не такая, как она думала. Если бы кто-нибудь сказал ей, что она может полюбить, она отгородилась бы от людей стеной, только бы никогда не испытать это чувство.

По глупости она считала, что любовь и физическое удовольствие – одно и то же, и уже начинала верить в то, что последнее получить гораздо легче, чем первое. Алисдэр доказал, что это так и есть, хотя, честно говоря, с ним она не испытала особенного удовольствия.

Неужели ее жизнь навсегда останется именно такой? Неужели ей суждено жить в блаженном неведении, пока еще одно неожиданное открытие не покажет ей, насколько она была глупа? И она будет упиваться своими благоприобретенными знаниями, но лишь до той поры, когда поймет, что была глупа в чем-то другом. Жизнь, несомненно, состоит из серии шокирующих открытий.

Будем надеяться, что не таких неприятных, как то, что ей пришлось пережить сейчас, решила она.

Не могла она полюбить своего мужа. История повторяется, не так ли? Но вместо того, чтобы уехать в Египет, ее муж просто исчезает.

Приказав себе не думать больше о Маршалле, она открыла дневник и сосредоточилась на чтении.

«Сегодня в Эмброуз приехал Гэрроу. Я не слишком часто видела его в последние несколько месяцев, но должна признаться, что была рада его приезду. Он невероятно элегантный и модный. Мой врач мог бы поучиться у него быть в выборе одежды более сдержанным и не отдавать предпочтение ярким цветам и вычурным фасонам.

До сегодняшнего дня наши встречи были неизменно сердечными, но между нами всегда было некоторое расстояние. Однако сегодня, увидев меня, он взял мои руки в свои и усадил на диван возле окна. Мне пришлось запахнуть халат, чтобы он, пожелав по-братски обнять меня, не заметил, что я все еще в ночной рубашке. В последнее время одевание стало для меня утомительной процедурой, к тому же совершенно ненужной.

Я подвинулась, чтобы он тоже мог сесть. Он спросил меня, что случилось. Я посмотрела ему прямо в глаза и, встретившись с его взглядом, выложила все без утайки. Я умираю, сказала я ему, и, к моему удивлению, он только кивнул, словно по моему бледному и осунувшемуся липу уже догадался, какая меня ждет судьба.

У меня начался приступ боли – такие вещи всегда начинаются не к месту. Боль распространилась из середины живота вверх, и у меня было такое ощущение, будто невидимая рука проникла внутрь меня и начала по очереди сжимать все органы. Я откинула голову на спинку дивана и начала молиться, чтобы боль прошла. Такие боли в последнее время стали обычными.

Возможно, пора послать в Лондон за Маршаллом. Если я это сделаю, это будет знаком того, что я смирилась и знаю, что мои дни сочтены. Глупо, конечно, но пока я не сделала этого. Видимо, надежда еще меня покинула не окончательно.

Гэрроу сказал, что достанет мне что-нибудь болеутоляющее. Я хотела его спросить, не имеет ли он в виду какие-либо китайские травы, но промолчала. Я боялась, что мой голос будет старчески дрожащим и слабым.

Гэрроу, должно быть, заметил, как я слаба, и на его лице я увидела жалость.

Он пообещал мне, что китайское снадобье, которое он мне принесет, облегчит боль, и я – вот трусиха! – не возражала. Мне не нравится боль, и я так и не смогла к ней привыкнуть.

Он вскоре вернулся в комнату и приказал служанке принести бокал вина. Несмотря на то, что я стала протестовать, убеждая его, что вино не снимает боли, а от него лишь начинается страшная головная боль, он смешал с вином несколько порошков и протянул мне бокал. Вино помогает пищеварению, сказал он, и маскирует вкус трав. Он уверил меня, что лекарство подействует быстро. Я сделала пару глотков и в течение всего нескольких мгновений почувствовала, что боль немного отпустила.