Дар Орла - Кастанеда Карлос - Страница 27

Потом у нее был еще один приступ неверия и страха. Она обвиняла меня, что я скрываю женщину-нагваль в Лос-анжелесе. Я пытался снять ее тревогу. Я сам себе удивлялся, что разговариваю с Гордой, как с ребенком. Она слушала меня со всеми внешними признаками внимания, однако глаза ее были пустыми, не в фокусе. Тогда мне стало ясно, что она использует звук моего голоса точно так же, как я использовал звук ее голоса, – как проводник. Я знал, что и она осознает это. Я продолжал говорить, пока не исчерпал все в границах нашей темы. Тут еще что-то произошло, и я оказался наполовину прислушивающимся к звуку собственного голоса. Я говорил, обращаясь к Горде, без всякого волевого усилия с моей стороны.

Слова, которые были, казалось, запечатаны внутри меня, а теперь освободились, достигли небывалого уровня абсурдности. Я говорил и говорил, пока что-то не остановило меня. Я вспомнил, что дон Хуан говорил мне и женщине-нагваль на скамейке в Оаксаке об особом человеческом существе, чья сущность объединяет для него все, на что он только мог бы рассчитывать и чего ожидать в человеческом сотрудничестве. Эта была женщина, которая для него была тем ж, чем женщина-нагваль была для меня, – партнером, противоположной частью. Она покинула его, точно так же, как меня покинула женщина-нагваль. Его чувства по отношению к ней были неизменными и поднимались на поверхность от меланхолии некоторых стихов, которые я читал ему.

Я вспомнил также, что именно женщина-нагваль снабжала и меня обычно книгами стихов. Она держала их целыми пачками в багажнике своей машины. Именно она побудила меня читать стихи дону Хуану. Внезапно физическая память о женшиненагваль, сидящей со мной на скамейке, стала такой ясной, что я непроизвольно ахнул и задохнулся. Давящее чувство утраты, более сильное, чем любое чувство, которое когда-либо у меня было, овладело мной. Я согнулся с разрывающей болью в правой лопатке. Было еще что-то, что я знал, – воспоминание, которое какая-то часть меня не хотела открыть.

Я занялся тем, что осталось от моего интеллектуального щита, как единственным средством вернуть свое здравомыслие. Я повторял себе вновь и вновь, что мы с Гордой все время действовали на двух совершенно различных планах. Она помнила намного больше, чем я, но она не была склонна к выяснениям. Она не обучалась задавать вопросы другим или себе. Но затем мне в голову пришла мысль, что и сам я не лучше. Я все еще был той же размазней, как и тогда, когда дон Хуан впервые назвал меня так. Я никогда не забывал, что читал стихи дону Хуану, однако мне ни разу не пришло в голову проверить тот факт, что у меня никогда не было книги испанской поэзии и что я никогда не возил в машине таких книг.

Горда вывела меня из моих размышлений. Она была почти в истерике. Она кричала, что ей только что стало ясно, что женщина-нагваль должна быть где-то очень близко от нас. Точно так же, как мы были оставлены, чтобы найти друг друга, женщина-нагваль была оставлена чтобы найти нас. Сила ее рассуждений почти убедила меня, но тем не менее что-то во мне знало, что это не так. Это была та память, которая находилась внутри меня и которую я не смел вывести на поверхность.

Я хотел начать с Гордой спор, но не было смысла, так как мой щит интеллекта и слов был недостаточен для того, чтобы принять на себя напор воспоминаний о женщине-нагваль. Их эффект был потрясающим для меня и даже более опустошающим, чем даже страх смерти.

– Женщина-нагваль потерпела где-то кораблекрушение, – покорно сказала Горда. – она, вероятно, на необитаемом острове, а мы ничего не делаем, чтобы помочь ей.

– Нет! Нет! – заорал я. – Ее здесь больше нет.

Я не знал в точности, почему я так сказал, но я знал, что это правда. На минуту мы погрузились в такие глубины меланхолии, которые было невозможно измерить рассудком. В первый раз на своей памяти я знал, чувствовал искреннюю, безграничную печаль, ужасную незавершенность. Где-то внутри меня была женщина, которая была заново открыта.

На этот раз я не мог спрятаться, как делал множество раз в прошлом, за покрывалом загадки и незнания. Не знать для меня было избавлением. Какое-то время я без надежно соскальзывал в растерянность. Горда остановила меня.

– Воин – это тот, кто ищет свободу, – сказала она мне. – печаль – это не свобода. Мы должны освободиться от нее.

Иметь чувство отрешенности, говорил дон Хуан, – значит иметь на мгновение паузу для переоценки ситуации.

В глубинах своей печали я понял, что имел в виду он. Я имел отрешенность. В моей власти было использовать эту паузу правильно.

Я не мог быть уверен, сыграло ли здесь какую-нибудь роль мое волевое усилие, но моя печаль совершенно внезапно исчезла. Казалось, что она и не существовала никогда.

Скорость изменения моего настроения и полнота этого изменения встревожили меня.

– Вот теперь ты там же, где и я, – воскликнула Горда, когда я описал ей то, что произошло. – после стольких лет я еще не научилась обращаться с бесформенностью. Я беспомощно перемещаюсь мгновенно от одного чувства к другому. Из-за своей бесформенности я могу помочь сестренкам, но я тоже в их власти. Любая из них достаточно сильна, чтобы толкнуть меня из одной крайности в другую. Проблема была в том, что я потеряла свою человеческую форму раньше, чем ты. Если бы мы с тобой потеряли ее одновременно, то могли бы помогать друг другу, ну а в той ситуации я переходила то вверх то вниз быстрее, чем могла запомнить.

Я должен признаться, что ее слова о собственной бесформенности всегда были сомнительным для меня. В моем понимании потеря человеческой формы влекла за собой и необходимое следствие – постоянство характера, что в свете ее эмоциональных подъемов и спадов было вне ее возможности. Из-за этого я судил ее резко и несправедливо.

Потеряв свою человеческую форму, я теперь находился в таком положении, когда мог понять, что бесформенность является по крайней мере разрушителем трезвости и здравомыслия. Здесь не участвует никакая автоматическая эмоциональная сила. Быть отрешенным, способным погружаться во все, что делаешь – эта способность естественно охватывает все, что делаешь, включая и непостоянство и даже саму мелочность.

Преимущество бесформенности в том, что она дает нам паузу на мгновение, при условии, что мы имеем самодисциплину и мужество, необходимые, чтобы воспользоваться ею.

Наконец-то поведение Горды в прошлом стало для меня понятным. Она была уже несколько лет бесформенна, но не имела необходимой самодисциплины, поэтому она оказывалась во власти резких перепадов настроения и невероятного несоответствия между ее поступками и задачами.

После наших первоначальных воспоминаний о женщиненагваль мы с Гордой объединили усилия и целыми днями пытались вывести наружу еще какие-либо воспоминания, но их, казалось, больше не было. Сам я оказался опять там же, откуда я начал вспоминать. Я догадывался, что во мне, вероятно, похоронено еще очень многое, но не мог до этого добраться. Мой ум был свободен даже от самых смутных намеков на какие-либо другие воспоминания.

Мы с Гордой прошли через период ужасного смущения и сомнений.

В нашем случае быть бесформенным означало подвергнуться приступам самого глубокого неверия, какое только возможно.

Мы чувствовали себя морскими свинками в руках дона Хуана, – существа, предположительно похожего на нас, но о котором мы в действительности ничего не знали. Мы накачивали друг друга сомнениями и страхами. Самой серьезной темой была, конечно, женщина-нагваль.

Когда мы фокусировали на ней свое внимание, наша память о ней становилась настолько четкой, что мы не могли представить себе, как смогли забыть ее.

Это вновь и вновь вызывало рассуждения о том, что же в действительности сделал с нами дон Хуан. Эти предположения очень легко приводили нас к чувству, что мы были использованы. Мы приходили в ярость от неизбежного вывода, что он нами манипулировал, оставив затем беспомощными и неизвестными самим себе.

Когда выдохлась наша ярость, нас начал охватывать страх, потому что мы были лицом к лицу с пугающей возможностью того, что дон Хуан мог сделать с нами и куда более разрушительные вещи.