Падение Иерусалима - Картун Дерек - Страница 24

— А Эссат — он, значит, ни при чем?

— Ты же сама рассказывала мне, что Эссат выполнил поручение в Риме наилучшим образом, в точном соответствии с предписаниями.

— Это еще ничего не доказывает. Возможно, его приятели просто не сумели установить с ним контакт.

— Может, и так. Но по крайней мере, за ним пока ничего нет. Надо обдумать, как быть с Саадом.

— А что за доказательства?

— Тебе я скажу, — задумчиво произнес профессор. — В некоторых обстоятельствах может оказаться полезным женское чутье. Интересно, как ты рассудишь.

Он пересказал ей смысл документа, переправленного из Парижа, прямо из вражеского стана — контрразведки. Расмия задумалась надолго и сказала наконец:

— Что-то слишком уж гладко, вам не кажется? Такая сверхсекретная информация — и прямо нам в руки…

— Согласен — этакая легкость вполне может дать повод для сомнений.

— Может, тут двойная игра?

— Меня уверяют, будто это невозможно. Но кто его знает?

— Может, нашим друзьям просто подсунули эти сведения? Мы и сами иной раз так делаем, правда ведь?

— Конечно, я тоже так подумал. Но мне сказали, будто эти сведения удалось перехватить чисто случайно. Хотя случайность тоже можно организовать. Проверить невозможно…

Расмия раздраженно вскинула подбородок:

— Не нравится мне все это, вот что. Слишком как-то все сошлось, прямо тютелька в тютельку, что-то тут не так — объяснить не могу, просто чувствую.

— Допустим. Но я не только этими сведениями располагаю, есть и еще кое-что. Хотя — обрати, пожалуйста, внимание вот на что: сам факт, что предателя разоблачают одновременно с двух сторон, настораживает. Надо все продумать…

Рассказав своей собеседнице о том, что передал ему Каддафи через сирийскую разведку, профессор заключил так:

— По-моему, эти данные важнее, чем те, что из Парижа. Каддафи и Ялаф отнюдь не глупы, источник, на который они ссылаются, безупречен. Действительно — с чего бы это ЦРУ внезапно заинтересовалось французом по имени Таверне?

— А Эссат мог слышать это имя?

— Не мог. Когда я инструктировал Саада, он был у тебя.

— Пожалуй, эта информация из Триполи убедительна, — протянула Расмия. — Но странно все же — несколько часов назад пришли сведения из Парижа — и тут же их подтверждают из Триполи. Совпадение подозрительное, разве нет? Оно как-то… Если и правда кто-то нас морочит, он перестарался…

— Ну, а если ни против Саада, ни против Эссата нет никаких свидетельств, а мы точно знаем, что один из них предатель, — кого бы ты выбрала?

Расмия снова замолчала надолго, потом сказала:

— Вы не имеете права спрашивать меня.

— Имею. Я на все имею право — мы не в игрушки тут играем. Бывает, надо делать выбор и потрудней этого — ты что, не знаешь? Я просто требую ответа.

— А я не буду отвечать. Незачем меня вмешивать в эти дела. Ликвидировать своего же товарища, который, может, и не виноват ни в чем, только потому что он внушает меньше доверия, чем остальные… При чем тут женская интуиция? Это непрофессионально — играть в угадайку.

— И все же — решать придется, — жестко возразил профессор. — Хоть ты и сделала все, что могла, чтобы подорвать веру в те факты, которые я привел.

— Так незачем было меня спрашивать.

И вновь наступило молчание.

— Если уж убирать Саада, так прямо сейчас, пока он в Париже, — чтобы не успел испортить все дело. Но если я отдам такой приказ, то вряд ли они сумеют получить от него признание. И мы все равно ничего не узнаем точно…

— Неужели они не смогут нормально допросить его?

— Здесь смогли бы, там — нет.

— Сами решайте.

— И решу. На следующей неделе надо быть в Париже — Саад устроил мне свидание с этим Таверне.

— Ловушку вам подстроил?

— Не исключено. Но я не собираюсь являться именно на это свидание — постараюсь договориться заново.

— Вот как!

— Знаешь, весь мой опыт подсказывает, что от раковой опухоли надо избавляться сразу — вырезать ее, и все. Нечего время тянуть. И врачи так советуют.

— Вы встретитесь с Саадом в Париже?

— Нет — и ни с кем другим тоже. Теперешняя наша задача не должна быть связана с нашей деятельностью в Европе. Только ты и я знаем о ней.

— А Эссат?

— Нет. Мы с тобой едем в Париж, а он останется здесь, и вилла будет для него закрыта.

За тридевять земель от упомянутой виллы — в Версале, где в воскресенье стояла великолепная солнечная погода, — проводил свою ежегодную выставку клуб любителей кошек. Недавний президент этого клуба Альфред Баум — обладатель великолепной, отмеченной наградами пары, признанный знаток кошачьих достоинств — был по горло занят: он был в составе жюри, оценивая представительниц длинношерстных пород. Здесь, в компании со своими единомышленниками — большей частью это были дамы, среди членов версальского клуба мужчин немного, — он чувствовал себя великолепно и выглядел самым обычным, средних лет французом: плотная фигура, помятый костюм цвета беж, в глазах спокойное достоинство и легкая сардоническая усмешка. Мадам Баум, чей интерес к кошкам не простирался столь уж далеко, осталась дома, к ней пришли гости. Баум любил такие дни, полагая, что они просто необходимы человеку, чтобы расслабиться и вернуться к самому себе. «Отношения между человеком и кошкой — это тот моральный уровень, к которому люди должны стремиться, устанавливая собственные взаимоотношения. Доверие, не исключающее хорошо взвешенных предосторожностей; привязанность в разумных пределах; взаимный обмен — за свой комфорт и пропитание кошка дарит вам дружбу и эстетическое наслаждение. И, наконец, это отношения мирные и спокойные, в которых ни одна из сторон не стремится утвердить свое преимущество. Вот как складываются отношения с кошкой, и это прекрасная модель для любых человеческих связей».

Он имел обыкновение излагать эти принципы у себя дома, и его жена, по правде сказать, никогда не могла понять, шутит он или говорит всерьез.

— Надо было тебе философом стать, Альф, — отвечала она. — Или ветеринаром.

— Философию я изучал, но ты же знаешь — мой папаша хотел сделать из меня священника, я только зря два года потратил… Хотя, впрочем, и теология, и философия в моей работе нелишни.

Сейчас он прохаживался вдоль клеток, внимательно разглядывая их обитателей, а гордые владельцы экспонатов проявляли преувеличенную вежливость по отношению к соперникам, изо всех сил стараясь скрыть таким образом снедающее их желание выиграть приз.

Баум остановился возле лиловой бирманской.

— Производит хорошее впечатление, — сказал он владелице. Окружающие стояли в почтительном молчании, пока он, приподняв мордочку кошки, изучал линию лба и подбородка. — Приятное выражение глаз, и уши красивой формы. Цвет глаз тоже хороший. — Баум бормотал про себя, делая отметки в блокноте и позабыв о хозяйке, а та внимала ему с трепетным вниманием. — Хорошие пропорции хвоста по отношению к телу. — Он осмотрел лапки: подушечки почти целиком розовые. — Прекрасно! — и обернулся, наконец к хозяйке кошки:

— Поздравляю вас, мадам. Цвет меха наилучший для этой породы. Очень ровный, и кончики лап совершенно белые. Глаза тоже хороши — чистые, почти фиолетовые.

Он отступил на шаг, покачал головой, откровенно любуясь красивым зверьком. И тут боковым зрением увидел знакомую фигуру — жена подавала ему знаки, прикладывая одну руку к уху и вертя в воздухе другой, будто набирая телефонный номер.

— Простите, мадам, какое-то известие для меня.

Он улыбнулся владелице лиловой бирманской и поспешил к жене.

— Извини, что беспокою, Альфред, но звонил Алламбо. Тебе нужно связаться по телефону с каким-то приятелем. Я так торопилась — Алламбо говорит, что это очень и очень срочно.

Мадам Баум, вся раскрасневшаяся, обмахивалась программкой выставки, которую ей вручили на входе. Она действительно спешила, а день был жаркий.

— Спасибо, дорогая. Сейчас пойду позвоню, только скажу еще пару слов мадам Жакоб, а то она расстроится, что я недохвалил ее сокровище. Но кошка действительно роскошная…