Николай II в секретной переписке - Платонов Олег Анатольевич - Страница 119

Теперь я сижу рядом с постелью Алексея, который тебе пишет. П.В.П.[572] наблюдает за тем, как он пишет. Джой спит на полу. Солнце ярко светит.

Я даю Элле с собой икону св. Николая для передачи кн. Ширинскому Шахматову[573] от тебя, в благодарность за его труды, — он болен и не мог присутствовать при освящении храма.

Боюсь, что мое письмо очень скучно, но ничего нет интересного. Теперь пора идти вниз к завтраку.

До свидания, мой любимый друг. Тебе будет грустно без малютки в пустом доме в ставке, бедный мой дружок!

Да поможет тебе Господь, дорогой!

Осыпаю тебя самыми нежными, горячими поцелуями и благословляю.

Навсегда твоя старая

Женушка.

Царское Село. 17 декабря 1915 г.

Мой родной душка,

Опять нет времени написать тебе подлиннее. Я должна была прочитать кучу докладов, в 10 1/2 идти к дантисту, затем будет Вильчковский с докладом, вечером Хвостов, не знаю, зачем, и сердце мое более расширено и болит, а мне следовало бы соблюдать покой.

22 градуса мороза. Посылаю тебе бумагу, которую Элла привезла из Курска. Она думала, что ты, может быть, кого-нибудь пошлешь туда с медалями. Другая бумага должна напомнить тебе, кому послать поздравительные телеграммы к Рождеству, — мне нет смысла их посылать, так как мы не вместе. Бэби надеется встать завтра, если температура будет сегодня нормальной. Простуда бросилась на желудок, и он должен держаться диеты. Элла уезжает сегодня вечером, так как у нее много дела. Ее пребывание у нас было очень уютно, тихо и мило. Я думаю, она у нас отдохнула.

А. получила телеграмму от Н.П., что он 20 приезжает из Киева, — нет, не так, он 20-го думает выехать. Но почему телеграмма из Киева, и он пишет “не хорошо”? Может быть, он простудился? — очень неясно. Наши мысли все “там” — как-то у вас там все подвигается? Твое одинокое прибытие в пустой дом меня печалит, да поможет тебе Бог!

Благословляю и нежно целую без конца.

Твоя старая

Женушка.

Извини за короткое письмо, но совсем нет времени писать. Когда Элла уедет и покончу с дантистом, буду свободнее. Самое хлопотливое время — перед Рождеством, которое наступает через неделю.

Как поживает старик?

Ц. ставка. 17 декабря 1915 г.

Моя душка Солнышко,

Опять я здесь и полон самых ярких впечатлений. Прежде всего, самое нежное спасибо за твои четыре милых письма: два я получил в пути, а два — по прибытии сюда.

Ксения и Ольга целуют тебя, мы провели два приятных часа в поезде, Сандро также. В ту самую ночь совсем потеплело, я открыл окно в твоем купе и двери в мое, — так что спал хорошо. 15-го встал рано, потому что в 8.30 начинался первый смотр — 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. Погода была чудная, совершенно как у нас в апреле весною; только на полях и дорогах была страшная грязь. Велико было мое счастье видеть дорогие полки, которых я не видел с самого начала войны! Были тут также два казачьих полка и три конных батареи, и все прошли очень хорошо. Я пригласил всех командиров в поезд и накормил их на пути в Волочиск. Среди них были также Дмитрий и Линевич[574], который чувствует себя гораздо лучше, по его словам.

В Волоч. — совсем близко к поезду — состоялся второй смотр — 3-й гвард. дивизии (Варшавской). Наши стрелки, распухшие в целую дивизию, прекрасная бат. Гвард. Экип., саперы и их артиллерия. Вид у войск был блестящий. Они не проходили маршем из-за глубокой и густой грязи — они растеряли бы сапоги на моих глазах. Генералы, Кирилл и Н.П. завтракали в моем поезде, — после чего я произвел его. Потом мы передвинулись на австрийскую территорию. В трех верстах от станции Подволочиск состоялся последний смотр, который начался в 3.30, потому что я задержался на предыдущих парадах. Здесь находились 1-я и 2-я гвард. пех. дивизии с их артиллерией. Уже темнело, так что я тоже дважды проехал вдоль рядов снаружи и внутри, после чего Шавельский отслужил молебен в центре огромного каре, в полной темноте. Сев в мотор, я прокричал войскам “прощайте”, и на невидимом поле поднялся страшный рев, провожавший меня до поезда. Здесь последняя партия явилась к обеду. В этот день я осмотрел 84000 солдат — одних только гвардейцев — и накормил 105 командиров!

Увы, я должен кончить!

Благослови Бог тебя и дорогих детей! Скажи Крошке, что я страшно скучаю по нем.

Прими нежные поцелуи от

Ники.

Царское Село. 18 декабря 1915 г.

Мой любимый душка,

Чудное яркое солнце, 8 градусов мороза утром. Дантист покончил со мной на этот раз, но зубная боль все еще продолжается. Твое одиночество удручает нас. Представляю себе твои унылые прогулки в саду. Пригласи Мордв. или Сил. гулять с тобою, у них всегда найдется о чем поговорить! И пустая спальня! Вернись скорей, и мы согреем и обласкаем тебя, моя птичка нежно любимая!

Масса дел, которые мне придется делать эти дни, меня изводит, потому что не будет времени спокойно написать тебе. Я курю, потому что болят зубы и — еще более — лицевые нервы.

Увы! мне приходится надоедать тебе бумагами, чего ты не любишь! Прилагаю к этому письму письмо Михень. Это проще, чем описывать всю историю с Делинхаузен. Когда ты прочтешь ее объяснения, ты увидишь, можно ли что-нибудь сделать для него. Она очень осторожна насчет того, о чем просит, но вместе с тем желает помочь нам установить правду, если это возможно и если была совершена несправедливость с людьми, осудившими слишком опрометчиво.

Манус и не думал умирать. Это все была просто биржевая игра, чтобы поднять и уронить бумаги, некрасивый трюк!

Мой разговор с Хвостовым опишу завтра, сегодня не имею времени, да и голова слишком утомлена. Устраивать рождественские дела всегда утомительно и сложно.

Бэби встал и будет завтракать в моей комнате. Он выглядит хорошо, худенький, с громадными глазами. Девочки здоровы. Поблагодари ее через меня за письмо и лакомства и пошли привет.

Должна кончать.

Благословляю тебя без конца и шлю 1000 страстных поцелуев.

Навсегда, муженек мой,

Твоя старая Аликс.

Ц. ставка. 18 декабря 1915 г.

Мое возлюбленное Солнышко,

Сердечно благодарю тебя за твое милое письмо и за присылку новогоднего списка телеграмм. Поблагодари Крошку и девочек за их письма.

Нынче, среди прочих, обедал Белецкий; он рассказал мне, как вела себя Маша В.[575] ранее и после отъезда из города, и как она была принята в имении своей сестры.

У меня есть надежда вернуться домой как раз на Рождественские праздники. Мой план таков: я выезжаю завтра вечером, 19-го, на западный фронт (Эверт) — и приезжаю через Минск на маленькую станцию Замирье, недалеко от Барановичей. Здесь остаюсь два дня и надеюсь осмотреть уйму войск; во вторник утром устрою смотр в Молодечно, а в пятницу другой — в Вилейках, откуда немедленно поеду назад — через Минск и Оршу — домой, куда надеюсь прибыть в четверг в 5.30, чтобы поспеть к вечерней службе. Это было бы чудесно!

С юга очень мало вестей, так как густой туман мешает нашему артиллерийскому огню; тем не менее некоторые пехотные полки дошли или доползли до проволочных заграждений австрийских позиций и в некоторых местах даже взяли первые линии. Но об этом еще не следует рассказывать — сделай милость.

У меня также больше нет времени писать, так что надо кончать.

У старика цветущее самочувствие; на днях ему удалось убедить меня разрешить ему пройти во главе своего конногвардейского эскадрона — верхом, но шагом. Он был ужасно счастлив после этого.