Друг и лейтенант Робина Гуда (СИ) - Овчинникова Анна - Страница 61

Наверное, я единственный из «волчьих голов» понимал, почему Робин так рвется принять участие в состязании.

Всю зиму главарь вольных стрелков неистово пытался вернуть себе прежнее мастерство — день за днем, неделю за неделей, иногда на таком морозе, что лопалась тетива и сдавала древесина лука. Порой мне казалось, что в результате своих усилий он, наоборот, останется калекой на всю жизнь, но я придерживал подобные мысли при себе, занятый обузданием собственного непокорного лука. Нет хуже времени для тренировок в стрельбе, чем зима; но чем ближе дело подходило к весне, тем вернее мои стрелы попадали в цель — и тем быстрее Робин оставлял меня позади. К марту я достиг уровня среднего лучника, Локсли же почти вернул себе былую хватку…

Почти.

И я прекрасно видел, что это самое почти не дает ему покоя. Проще сражаться с тугим, непослушным луком, чем с бесенятами внутри себя. Лучше бы Стивену Коулту было не бросать вызов Робину Гуду, усомнившись в его теперешней меткости. Молодой лесник поступил так без всякой задней мысли, просто из запальчивого самолюбия, но все равно — напрасно он заявил, будто сможет побить Робина на трех стрелах из десяти.

И вот теперь Локсли готовился к завтрашнему испытанию так серьезно, как не готовился ни к одному из своих прежних безумств.

Мне не нравилась эта его серьезность; мне не нравилось, что он заклинился на желании пойти на праздник в одиночку.

После бурного обсуждения, едва не перешедшего в драку, было решено, что с Робином отправится Стив Коулт, — лесник-ренегат тоже хотел во что бы то ни стало принять участие в состязании, к тому же слухи о его дезертирстве вряд ли успели дойти до шерифа. Но все остальные вольные стрелки должны были ждать своего главаря на краю леса, тут Робин уперся всеми четырьмя лапами и настоял-таки на своем…

Такое невиданное здравомыслие шефа нашей преступной группировки тоже не пришлось мне по душе.

— …Ну-с, все готово! — объявил Тук, отложив палочку, которой размешивал в плошке странную смесь. — Сейчас вы увидите, на что способны талант, знание природы и умелые руки! Иди сюда, Робин, сядь вот тут, где чуток посветлее!

Локсли отложил лук, с некоторой опаской приблизился к фриару и опустился перед ним на колени.

Нынче ночью, уже под утро, мы оставили болота и перебрались в чащу за Моном, где стук топоров в последний раз раздавался не иначе как во времена Вильгельма Завоевателя. Даже сейчас, в марте, листва здесь была такой густой, что только самым настырным лучам удавалось пробиться ниже подлеска. Тук бесцеремонно подвигал Робина туда-сюда, наконец остался доволен освещением и потянулся за своей плошкой, пристроив под рукой две другие.

— Я собираюсь превзойти самого себя, — заявил фриар. — Могу пообещать, Робин: после того как я над тобой поработаю, родная мать не узнает тебя и не пустит на порог!

Я слегка вздрогнул, но Локсли молча закрыл глаза, позволив монаху вдохновенно приняться за дело.

Конечно, Тук и не подозревал, что последнюю фразу ему следовало бы сказать в прошедшем времени, а не в будущем, — Эллен из Халламшира уже не пустила сына на порог, хотя прекрасно его узнала.

Я никогда этого не понимал и вряд ли когда-нибудь пойму. А если честно, и не хочу понимать!

Робин обронил про своего отчима едва ли десяток слов, но по тому, что говорили о покойном в деревне, было ясно: любой женщине стоило бы радоваться избавлению от такого мужа. Однако Эллен не радовалась; по-моему, она давно уже позабыла, как это делается. Жизнь безнадежно пригнула ее к земле, потушила искры в глазах и приучила говорить полушепотом. Даже когда она сказала Робину, что никогда не простит ему убийство мужа, и захлопнула перед нами дверь, в ее глазах было больше усталой безнадежности, чем ярости.

Почти все обитатели маленькой деревушки Локсли в чем-то походили на мать Робина. Никто из здешних крестьян не ждал от будущего ничего хорошего, однако никто и не пытался ничего изменить: день прошел — и слава Богу. Они пахали землю и сеяли ячмень и овес, следуя традиционному порядку чередования посевов, принятому их прапрапрадедами; они отдавали львиную часть урожая господину и, ненавидя его тихой упорной ненавистью, не смели пикнуть, если тот требовал еще больше; они даже помыслить не могли поднять руку на принадлежащих графу оленей, которые приходили пастись на их полях. Вильгельм Завоеватель когда-то страшно расправился с восставшим Йоркширом, превратив это графство почти в пустыню; за сотню лет раны затянулись, ужас бушевавшей здесь резни поблек — зато как будто навсегда остался жить в душах жителей этой деревушки.

Я вздохнул с облегчением, когда мы с Локсли оставили дом товарища его детства и двинули дальше на юг. Пресвятая Богородица, как только Робин сумел продержаться здесь так долго? Откуда в нем взялись этот жизнерадостный бунтарский дух и решимость махнуть через флажки, раз он родился и рос среди живых мертвецов?

На этот вопрос у жителей Локсли имелся совершенно точный ответ: отцом Робина был всемогущий граф Дэвид Хантингдон. Двадцать с лишним лет назад он явился на охоту в Бернисделл и мимоходом обратил внимание на Эллен, дочь виллана Фоллиота, которая считалась тогда первой красоткой Халламшира. В Робине текла поганая норманская кровь — вот почему мальчишка начал с того, что поднял руку на господских оленей, а кончил тем, что пробил голову отчима и рванул в бега!

Что ж, такую версию гораздо легче было принять, чем ту, которая называла Робина Гуда подкидышем лесной нечисти.

Я никогда не спрашивал Локсли, верно ли, что граф Хантингдон его отец. Раз Робин не допекал меня вопросами, кто я такой и откуда, значит, и я должен был принимать товарища таким, каков он есть.

Даже когда это бывало очень и очень непросто…

— Ну? Кто скажет теперь, что я не гений? — воскликнул Тук, разом вернув меня из зимнего Бернисделла в весенний Шервуд.

Клянусь Святым Мэтью, я чуть не схватился за меч при виде незнакомого субъекта, сидящего напротив монаха!

Увидев мою реакцию, фриар горделиво улыбнулся:

— Ага, что я вам говорил? Если тебя завтра кто-нибудь узнает, Робин, можешь надавать мне пинков под зад!

— Договорились, — отозвался смуглый чужак голосом Локсли, подмигнул, ухмыльнулся — и сразу сделался очень даже узнаваемым.

И все же Тук постарался на славу! Разве что немного переборщил с коричневой краской. Такой загар был сейчас не по сезону, а загар «а-ля крестоносец» уже начал выходить из моды. Зато к остальному трудно было придраться: Робин выглядел теперь на добрый десяток лет старше, к тому же Тук наградил его впечатляющим шрамом на лбу и превратил его прямые русые волосы во всклокоченные черные патлы, напоминающие шевелюру Дика Бентли.

Мач и Коулт, крутясь вокруг главаря аутло, восторженно уверяли, что ни за что не узнали бы его, повстречай ненароком на дороге! Мач попытался дотронуться до лба Робина, но Тук шлепнул его по руке и рявкнул:

— Дай краске подсохнуть, нехристь! Не трожь!

— Надеюсь, потом оно отмоется? — Локсли поднес руку к лицу — и тоже получил звучный шлепок.

— Не трожь, кому говорю! Само собой, отмоется… Особенно если хорошенько потрешь физиономию песочком.

— Сам потри себе чего-нибудь, братец! Что за дрянью ты намазал мне волосы?

— Ну, басмы у меня под рукой не нашлось, потому пришлось довольствоваться тем, что есть… Надеюсь, завтра не будет дождя!

— Робин, — негромко проговорил я. — Это самоубийство.

— Что? — рассеянно отозвался он, пытаясь разглядеть прядь своих волос.

— Ты задумал сунуть голову в капкан и выдернуть зубами наживку.

Робин хмыкнул, потянулся и встал.

— Пожалуй, посплю немного… А потом сходим в Руттерфорд, э, Джон? Купим у мамаши Хемлок эля, чтобы было чем отпраздновать победу.

Я некоторое время молча смотрел на него, потом оттолкнулся плечом от дерева, к которому прислонялся все это время, и подошел к монаху.

— Ладно. Сходим. Что, Тук, сумеешь превзойти самого себя еще разок? Только постарайся сделать из меня что-нибудь симпатичное, а не такое пугало, в какое ты превратил Робина!