Книга нечестивых дел - Ньюмарк Элль - Страница 38

Некоторые переписчики сидели за самодельными прилавками, другие вынесли кресла и положили на ручки письменные доски. Они были отнюдь не старыми, как я всегда думал. Некоторые — совсем молодыми, всего на несколько лет старше Марко. От дыма жаровен их волосы и кожа покрылись серым налетом, они застыли в задумчивых позах, склонив головы над работой, поэтому казалось, будто их плечи гнутся под тяжестью лет. Их ученый вид и тишина на улице действовали заразительно: все вокруг меня говорили шепотом, словно в церкви, и я услышал собственное дыхание.

Некоторые улицы в Венеции играют странные шутки со звуками. Акустическое волшебство проявляется там, где высокие здания нависают над извилистыми мощеными переулками. Звуки проникают только в самые концы, а середину тревожат лишь древние отголоски истории. На соседних улицах крикливо и бойко торговали товарами со всего мира, а в ряду переписчиков царил покой — стояла такая тишина, что слышались шелест бумаги, скрип перьев и шорох шлифовальных камней по пергаменту.

Один переписчик сидел без дела — его доска была пуста. Он посмотрел в мою сторону, и я положил перед ним свои каракули и спросил:

— Можешь прочесть, что здесь написано, и объяснить значение?

Он оглядел меня с ног до головы, затем с головы до ног. Я тоже окинул его оценивающим взглядом. Старик с похожей на рисовую бумагу кожей и клочковатой седой бороденкой. Один голубой глаз подернула молочная пелена. Я засомневался, способен ли он вообще видеть, а затем понял, что из-за своих плохих глаз он и остался без работы. Из-под одежды просачивался несвежий запах старости, левая рука, узловатая в сетке вен, подрагивала на колене. Голос был таким же тусклым и надтреснутым, как видавшее виды зеркало.

— У тебя есть чем платить?

Я вынул из кармана дукат и поднял вверх. Я уже успел заметить, что на этой улице расплачивались в основном мелочью, золотые дукаты появлялись нечасто, и немногие из переписчиков привыкли их получать. При виде золота слезящиеся глаза блеснули. Старик потянулся за монетой, но я зажал ее в кулаке.

— Сначала прочитай.

— Как я могу быть уверен, что ты заплатишь, после того как я прочитаю?

Честный вопрос. Я положил дукат на его письменную доску, однако, прежде чем убрать руку, предупредил:

— Я оставлю монету здесь, но не касайся ее, пока не прочтешь.

Старик кивнул. Я убрал ладонь. Мне показалось, что на его лице мелькнуло изумление.

— Давай посмотрим, что тут у тебя.

Старый еврей склонился так низко, что борода касалась пергамента, прочитал первое слово и поднял голову.

— Какао. — Если он и удивился, то никак этого не выразил. — Стручок найденного в Новом Свете растения, — объяснил он. — Я слышал, его употребляют для выпечки кондитерских изделий, иногда — для приготовления напитка. — Старик пожал плечами. — Но в Европе его очень мало. И все это принадлежит испанскому королю. — Я не ответил. Он вновь склонился над пергаментом и пробежал взглядом оставшиеся слова. — Где ты это нашел?

Я почувствовал, что меня загоняют в угол, и испугался.

— Я плачу, чтобы ты прочитал, что тут написано, а не задавал вопросы.

Переписчик некоторое время смотрел на меня, затем объявил следующее слово:

— Кофе. Зерна из Аравии. Их используют для приготовления напитка, придающего мужчинам необыкновенную жизненную силу и энергию. — Не дождавшись моей реакции, он продолжил: — Белена — обычная трава. По слухам, способна останавливать старение, но это россказни старых бабок. Из нее получается вполне сносный чай. — Его палец скользнул к следующему слову. — Валериана, еще одна трава, славится своими свойствами мягкого успокоительного.

Согнувшись над своими каракулями, я определил, что последнее прочитанное слово перерисовал с бутыли, которую, как считал, старший повар брал, когда готовил дающий забвение соус.

— Мягкое успокоительное, и все?

Старик раздраженно поморщился.

— Ты не понял, что я сказал? — Одна его бровь поползла вверх. — Разумеется, если принять слишком много… — Он покачал головой.

— Что случится, если принять слишком много?

— Полагаю, может вогнать в сон. Откуда мне знать? Я переписчик, а не травник. Хочешь, чтобы я прочитал остальное? — Он согнулся над пергаментом, и его дрожащий палец указал на следующие два слова. — Хризантема и женьшень. Первое — выращиваемый в Китае цветок, его добавляют в чай. Женьшень тоже из Китая, но я не знаю его назначения. Вероятно, какая-то заправка для усиления вкуса. — Он задумался и пробормотал: — Или, может быть, это жасмин?

Над следующим словом старик думал так долго, что я начал опасаться, не заснул ли он. Или уж не умер ли. И поторопил:

— Продолжай.

Он покачал головой.

— Амарант или аманита. Непонятно написано, да и чернила расплылись.

— Что это такое?

— Не будь нетерпелив. — Он погладил свою редкую бородку. — Я встречал оба слова в греческих текстах. Думаю, в данном случае это амарант. Злак. В Древней Греции лист амаранта символизировал бессмертие, но я считаю, что это вышедшее из употребления слово. Никаких амарантов теперь нет… Ха! Как тебе это нравится? Символ бессмертия сам вымер!

— Забавно, — без улыбки заметил я.

— Но не исключено, что это слово — аманита, — продолжал еврей. — Ядовитый гриб. Хотя не могу утверждать. Почерк отвратительный.

Меня это неожиданно кольнуло.

— Я не спрашивал твоего мнения о почерке.

— Хорошо, хороню, — недовольно махнул он рукой. — Тогда последнее слово. Интересно, что если все остальные относились к кулинарии, то это — опиум.

Я слышал об опиуме — медицинском снадобье для облегчения боли. Опиум продавали в аптеках, и стоил он баснословно дорого.

— Ты уверен?

— Я же сказал.

Я решил, что опиум, вероятно, имеет какое-то кулинарное предназначение, о котором мне ничего не известно, и спросил:

— Как он действует?

— Как болеутоляющее. — Губы старика скривились в едва заметной улыбке. — Опиум пробуждает мечты, парень. Если его попробовать, возникают столь возвышенные мысли, что к нему тянет снова и снова, даже против воли. — Он махнул дрожащей рукой. — Ты и представить этого не можешь.

— А готовя с ним еду?

— Готовить с опиумом? Оригинальная идея, — улыбнулся он, продемонстрировав мелкие, истертые зубы цвета состарившегося сыра. — Ха! Почему бы и нет? Размешал немного опиума в супе, и трапеза вызовет приятные мечтания. Опиумный суп. Вот это новость! — Он взял золотой дукат. — Желаешь обратиться с чем-нибудь еще?

— К чему такая спешка? — Мне хотелось больше узнать об опиуме. — Что-то я не вижу, чтобы к тебе собралась очередь заказчиков.

— Дерзкий юнец! — Он опустил дукат в карман и швырнул мне пергамент. — Тебя обслужили. Теперь уходи.

Вот и все. В бутылях оказались редкие и дорогие растения, употребляемые для выпечки кондитерских изделий и приготовления чая. А опиум являлся болеутоляющим и еще вызывал приятные мечты. Его можно подмешать в суп, и… и… испытав возвышенные видения, человек захочет повторять все снова и снова.

Внезапно я понял, каким образом старший повар употреблял опиум. Все называли его суп из белой фасоли превосходным и, раз попробовав, хотели еще. Порошок опиума наверняка был тайным ингредиентом. Суп из белой фасоли значился в меню того дня, и я счел это знаком, что Бог на моей стороне.

Все логично складывалось: старший повар хранил в секрете невиданные составляющие своих рецептов, чтобы поддерживать репутацию. Он сам сказал: какая польза, если каждый сумеет готовить как он? Вооружившись новым знанием, я решил отпраздновать свой успех, бросив взгляд на Франческу, и повернул к продавцам оливок.

Как я и надеялся, она была там — стояла за спиной гороподобной матери-настоятельницы, которая спорила с торговцем сицилийскими оливками. Франческа воспользовалась моментом, чтобы, как выражалась настоятельница, «считать ворон». Ее щеки очаровательно порозовели, глаза без устали бегали по толпе покупателей. От волнения ее маленькие груди вздымались под темным одеянием, и от этой картины у меня участилось дыхание.