Эдмунд Гуссерль в контексте философии Нового Времени - Незванов Андрей - Страница 4

Таким образом, теория Гуссерля вписывается в манифест чистого искусства, или искусства для искусства. Согласно каковому искусство более не учит, не пропагандирует, не призывает и не просвещает, но радуется красоте и делится этой радостью с другими. Однако, возможность такой подельчивости предполагает эстетическое единство человечества, или универсальность красоты. Без этого, редукция восприятия до чистого эстетического переживания будет беспредметной и бесполезной, – уйдёт в пустоту.

§ 4.  Высматривание сущности и фантазия.  Познание сущности независимо от любого познания фактов

«Эйдос, чистая сущность, может интуитивно воплощаться в данностях опыта, в данностях восприятия, воспоминания и т. д., однако равным образом и в данностях просто фантазии. Сообразно чему мы, постигая сущность в ее самости и из первоисточника, можем исходить как из соответствующих созерцаний опыта, так равным образом и из созерцаний не-опытных, не схватывающих бытие здесь, а „просто во-ображающих".»

На этом месте у читателя труда Гуссерля может возникнуть обоснованное желание бросить чтение. Такие причудливые конструкции, как «эйдос, интуитивно воплощающийся в фантазии», едва ли могут быть предметом серьёзного рассмотрения; они могут только рассмешить. Насколько нужно быть философски недисциплинированным, чтобы довольствоваться таким небрежным дискурсом?

Простив эту небрежность, позволительно спросить, какую сущность можно отыскать в продуктах собственной фантазии? И зачем её искать? Для этого нужно полностью отчуждить самого себя, и воспринимать образы своей фантазии, как себе внешние. Но это уже предмет психиатрии. К таким результатам приводит безоглядный субъективизм Гуссерля, – когда он сосредотачивает всё внимание на собственном переживании, забывая, что феномен это явление иного мне. И в этой инаковости – его загадка и интерес. Если бы он понимал гуманитарный опыт как общение, тогда он усмотрел бы в феномене опыта не только собственное восприятие, но принимаемое сообщение другого лица, – в котором и заключается интерес опыта. Для успешного общения не тождественных друг другу лиц действительно не помешает редукция собственных предвзятостей. Если же речь идёт о чисто эпистемологической редукции (вместо редукции себя, ради понимания другого), то мы рискуем просто сжаться до «психоделики» и беспредметной саморефлексии.

Далее Гуссерль пишет: «… полагание и прежде всего созерцающее схватывание сущностей ни в какой мере не имплицирует полагание какого-либо индивидуального существования»; и поясняет: «Если бы вольное измышление, через посредство какого угодно психологического чуда, повело бы к воображению принципиально новых, к примеру, чувственных данных, каких никогда не было ни в каком опыте, какие и впредь никогда не повстречались бы ни в каком опыте, то это ничего не изменило бы в данности соответствующих сущностей из самого первоисточника».

Это прямая декларация платонизма: самостоятельное бытие сущностей, вне и независимо от какого-либо индивида. Мы уже расценили Гуссерля как неоплатоника, поэтому из этого высказывания не извлекаем ничего нового.

§ 5. Суждение о сущностях и суждения эйдетической всеобщности

«Судить о сущностях и связанных с ними обстоятельствах и судить эйдетически вообще — это при той широте, какую мы вынуждены придавать последнему понятию, — не одно и то же: не во всех своих высказываниях эйдетическое познание обладает в качестве „предметов о которых" сущностями».

Уместен вопрос: возможны ли вообще суждения о сущностях, схватываемых созерцательно? Схватывание не предполагает дискурса. Где дискурс, там представления. Это подтверждает и сам Гуссерль, когда говорит: «Сущности могут интуитивно осознаваться, в известной мере и постигаться, отнюдь не становясь оттого „предметами о которых"». И в самом деле, в суждениях соединяются друг с другом представления, но никак не сущности, которые исчезают из явленного уму вместе с прекращением их умосозерцания. Любые суждения о «сущностях» – это метафизический дискурс, в котором слово сущность соединяется с неким представлением. Тем не менее, Гуссерль допускает суждения о сущностях, отличая их от сходных суждений об индивидуальном в части принадлежности последнего ко всеобщему, или роду:

«Говоря точнее, тут все дело в различии между суждениями о сущностях и такими суждениями, в каковых неопределенно всеобщим образом и не смешиваясь с полаганием чего-либо индивидуального, все же выносятся суждения об индивидуальном, но только исключительно как о единичности сущностного, в модусе того, что вообще. Так, в чистой геометрии мы обыкновенно выносим суждения не об эйдосе “прямое”, „угол”, „треугольник”, „коническое сечение” и т. п., но о прямых и углах вообще или о „как таковых", об индивидуальных треугольниках вообще, о конических сечениях вообще. Подобные всеобщие суждения обладают характером сущностной всеобщности, — „чистой", или, как тоже говорят, „строгой" и вообще „безусловной" всеобщности…».

Бедный, бедный Эдмунд! Ему невдомек, что в геометрии не существует суждений (а точнее предложений) о множестве. В геометрии есть прямой угол, но нет «всех прямых углов». Есть квадрат, но нет множества всех квадратов, и т. д. Так же, как нет «чистой» и «грязной» геометрии. И если мы говорим о треугольниках или конических сечениях во множественном числе, то это не предложения геометрии, а высказывания о геометрии; о теме урока, – когда учитель говорит: сегодня займёмся коническими сечениями. Наверное, учитель имеет здесь в виду бесконечное множество возможных конических сечений, соответственно бесконечному числу возможных секущих плоскостей. Но предложения геометрии будут относиться к коническому сечению, как таковому, как эйдосу, а не ко множеству сечений.

Вообще, суждения о множествах принадлежат теории множеств. А в геометрии суждения выносятся как раз об «эйдосах» – геометрических фигурах и величинах. И поэтому предложения геометрии являются как раз «эйдетическими суждениями», согласно логике Гуссерля. Мы формулируем предложение, или суждение о площади треугольника, как такового, вовсе не образуя родового понятия «треугольника», – ибо нет таких индивидов – треугольников, обладающих родовым признаком – треугольностью. Так же и величина «площадь» не является родовым понятием, абстрагированным от всего множества фигур на плоскости. Величина «площадь» образуется не путём обобщения и абстрагирования, а задаётся логически. Наглядное представление о площади тут вовсе не при чём: оно может как помогать, так и мешать математику. Можно представить себе открытое множество находимых в опыте отношений, которые моделируются треугольником, или даже задать это множество указанным образом, – как множество отношений, моделируемых треугольником; тем не менее, суждение о гипотенузе остаётся суждением о гипотенузе, а не о множестве расстояний, вычисляемых как длина гипотенузы треугольника. Поэтому совершенно излишен вывод Гуссерля о том, что «…чистые сущностные суждения, какой бы логической формой они ни отличались, не полагают индивидуального бытия, даже и тогда, когда выносят суждение об индивидуальном». Если под чистыми сущностными суждениями он понимает положения математики, то беспокоиться не о чем – это не суждения об индивидуальном; так же в части его принадлежности ко всеобщему. То есть, это не классифицирующие суждения. Это логические предложения. Что же до «чистых сущностных суждений», то это не более чем заклинание, или гимническое обращение; выражение пиетизма Гуссерля по отношению к каким-то его представлениям.

В целом, по итогам этого пассажа можно сказать, что Гуссерль, – кроме того, что обнаруживает здесь вульгарное представление о математике, – вводит понятие о суждениях «сущностной всеобщности», или таких суждениях, которые получают всеобщий характер оттого, что судят о сущности индивидуального, и через это оказываются истинными относительно целого рода, поскольку все единичности этого рода суть одной сущности: «…любое суждение о сущностях может быть эквивалентно обращено в безусловно всеобщее суждение о единичностях этих сущностей как таковых».