Неуловимый граф - Картленд Барбара - Страница 41

Кому, кроме нее, спрашивал себя граф, могла бы прийти в голову столь простая и оригинальная мысль — притворно упасть с лошади, и иметь, таким образом, возможность поговорить с ним с глазу на глаз, так, чтобы» мать ничего не узнала об их встрече?

Он никогда не знал, чего ожидать от нее, она всегда была непредсказуема, и граф внезапно ощутил острое, точно боль пронзившее желание увидеть ее вновь, смотреть в лицо, в эти чудесные, серо-зеленые глаза, слышать голос, рассказывающий разные интересные истории про лошадей, которых она так любила.

Он вспомнил, как дрожал и прерывался ее голос, когда она рассказывала ему о тяжелой жизни Шама, какое было в нем сострадание и сочувствие.

Именно такой и должна быть настоящая женщина, подумал граф, она должна чувствовать боль других, как свою собственную, ее должна тревожить и ранить чужая жестокость, всей душой она должна откликаться на страдание людей; однако все это отнюдь не было свойственно его знакомым, утонченным и искушенным в жизни дамам высшего света.

Теперь, когда он потерял ее, граф вдруг осознал, насколько выше, чище и умнее всех окружавших его до сих пор светских дам была эта юная, совсем еще неопытная девушка. А он? Куда он смотрел?

Как мог он быть настолько туп, чтобы с самого начала не понять, какую редкую, какую чудесную женщину он встретил?

Самовлюбленный слепец! Как мог он с первого же мгновения не заметить, какая она особенная, необыкновенная, совсем не похожая на других?

Всю жизнь он сознательно, а иногда и бессознательно искал женщину, которая была бы чем-то похожа на его мать, и могла бы занять ее место в его сердце и в его доме.

Женщину, которая обладала бы не только внешним очарованием и привлекательностью, но чем-то более тонким, скрытым в глубинах ее души и сердца, чем-то, к чему он стремился всем своим существом, но чего уже не надеялся обрести.

Калиста была с ним так долго, они были вместе все то время, пока он поправлялся, но он не понял, что она и есть та, которую искал, что в ней заключено все, о чем он так страстно мечтал, что желал найти в женщине; он был слеп, пока не потерял ее.

«Глупец! О, какой же я был глупец!»— проклинал себя граф, понимая, что ему нет оправданий.

Граф шел, ничего не видя вокруг, погруженный в свои мысли, не сознавая, куда он идет, пока не обнаружил вдруг, что ноги сами привели его на берег Серпентина, к мосту, где он ожидал Калисту тем светлым майским утром, казавшимся теперь таким далеким!

Он вспомнил, как Орест тогда не мог устоять на месте и как, не встретив Калисту у моста, он хотел уже было повернуть лошадь и ускакать.

Выть может, лучше было бы, если бы он так и сделал: тогда их встреча не потянула бы за собой длинную цепь неприятностей, тревог и несчастий; ничего бы этого не случилось!

И все же, несмотря на то, что любовь к Калисте смиряла его гордость, открывая ему, как он был слеп и недальновиден, как глупо и нелепо вел себя, она в то же время наполняла его душу чувством бесконечного восторга и ликования: он был горд и счастлив, что любит и что любимая его так прекрасна!

Граф решил, что, вероятно, из-за той боли, которая постоянно мучила его после схватки с Мандзани, когда он лежал в деревенской гостинице, прикованный к постели, он не видел в Калисте желанной, восхитительной женщины, замечая только ее доброту и отзывчивость, глядя на нее просто как на девушку, которая все время была рядом, развлекала, не давая скучать, и рассказывала ему разные истории, которые заставляли его забыть о болезни и неудобствах.

Тогда ему даже в голову не пришло, как удивительно то, что он совсем не скучал там, в этой сельской глуши, в жалкой гостиничной комнатушке, не стремился вернуться в Лондон, к привычному комфорту собственного дома.

Ему было хорошо, но он не осознавал этого, точно так же, как не понимал и того, что все это только благодаря Калисте.

По мере того, как дни проходили, он становился только все более нетерпеливым и нервничал, ожидая, когда же она наконец вернется после выездки Кентавра и Ореста. Часы ее отсутствия казались ему бесконечно долгими.

Но он и тогда еще ничего не понял, не догадался, почему то и дело поглядывает на часы, когда ее нет, почему в душе его поднимается волна радости, когда она входит в комнату в своем зеленом платье для верховой езды, и щеки ее горят после быстрой скачки, а легкие рыжевато-золотистые завитки волос, слегка растрепавшиеся от ветра, выбиваются на белый лоб.

Казалось, с нею вместе в комнату всегда входило солнце.

«Как вы думаете, что произошло сегодня утром?»— спрашивала она своим нежным, мелодичным голоском, и слова ее звучали, точно ласковая веселая песенка.

И граф чувствовал, как незаметно исчезало его раздражение, и с удовольствием слушал то, что она рассказывала ему. Она так ярко и живо описывала все маленькие происшествия, случавшиеся во время прогулок, что графу казалось — он сам ездил вместе с ней и видел все это своими глазами.

И он все еще не понимал, откуда в нем эти чувства!

Размышляя так, граф дошел до моста через Серпентин.

Здесь почти не было народу; все толпились сейчас вокруг площадки, на которой стоял воздушный шар, ожидая, когда он начнет подниматься в небо.

На берегу озера было совсем тихо; слышен был только легкий плеск воды. Музыка духовых оркестров и шум ярмарки доносились сюда лишь приглушенно, издалека.

И в этот момент граф увидел ее — он увидел Калисту!

Она стояла у самого края воды, и что-то было во всем ее облике такое, от чего у него перехватило дыхание.

Она была без шляпки, в одном из тех простеньких муслиновых платьев, которые так хорошо были знакомы ему.

Она стояла под мостом, ее рыжеватые волосы ярко вспыхивали на фоне серого камня, а вся ее тоненькая фигурка казалась очень беззащитной и трогательной.

Вдруг граф увидел, как она слегка наклонилась вперед, к воде; страх, точно острый нож, внезапно пронзил его насквозь — он понял, что она собирается сделать.

— Калиста! — крикнул он, и голос его, срываясь, зазвенел.

Она выпрямилась и оглянулась. Лицо ее было очень бледным, и огромные глаза, казалось, заполняли его целиком.

Оцепенев, она смотрела, как он приближается.

— Калиста! — снова произнес граф, и на этот раз в его голосе прозвучала почти мольба.

Граф подошел к самому краю обрывистого, крутого берега, под которым стояла девушка, и тут, вскрикнув, она бросилась бежать по кромке воды, а затем, взобравшись по травянистому склону, как безумная понеслась к площадке, где толпился народ и где стоял в ожидании запуска воздушный шар.

— Калиста, стойте! Остановитесь! — кричал граф.

Потом, увидев, что она не слушает его и не собирается останавливаться, он бросился за ней.

Она успела уже значительно опередить его, пока он стоял так, застыв от неожиданности и удивления; к тому же ему мешали цилиндр и трость, которую он держал в руке.

Тем не менее он бежал очень быстро и понемногу нагонял ее.

Она была уже на площадке, прорываясь вперед, прокладывая себе путь среди зрителей.

Проскользнув сквозь толпу и добежав до людей, державших веревки воздушного шара, девушка наконец остановилась и оглянулась.

Граф все еще был ярдах в двадцати от нее.

— Калиста! — снова позвал он. — Остановитесь! Подождите меня!

Несмотря на гул и гомон толпы, она должна была бы услышать его.

Но она отвернулась и побежала вперед еще быстрее, слепо пытаясь уйти от него, спастись; она остановилась только тогда, когда наткнулась на гондолу воздушного шара.

Девушка ухватилась за ее борта обеими руками, и графу, который изо всех сил пытался протиснуться к ней, показалось, что вся она вдруг как-то склонилась вперед, точно лишившись последних сил.

Он достиг уже передних рядов зрителей и как раз проталкивался к открытой площадке, когда увидел, что рабочие отпустили веревки, державшие воздушный шар, и он начал плавно подниматься в воздух.

Это случилось быстро, так быстро, что Калиста даже не поняла, что произошло, пока ноги ее не оторвались от земли.