Ищущий убежища - Найт Бернард - Страница 19

— Сыночек! Спасите его! Отпустите его, сэр!

Не столько рассердившись, сколько растерявшись, вооруженный сержант высвободил ноги, и женщина упала лицом вниз на мокрую землю. К ней подошел йомен, по всей видимости ее муж, бережно поднял на ноги и увел прочь, к краю толпы. Женщина то захлебывалась в рыданиях, то взвывала вновь к Господу.

Солдат жестом указал возчику подъехать прямо под перекладину виселицы, сам же направился к коронеру и поднял руку к груди в формальном приветствии.

— Сэр Джон, вам нужны имена преступников?

— А также место проживания, если оно известно, сержант, — коронер повернулся и кивнул в сторону Томаса, неподвижно стоявшего у борта второй телеги. — Сообщите все моему писарю, пусть он запишет сведения, как положено.

Солдат помедлил.

— Я еще хотел передать вам сообщение, коронер. Городской глашатай говорит, что у него, возможно, есть кое-какие сведения об убитом в Вайдкоуме.

В закрытом от внешнего мира обществе Эксетера, где каждый житель был профессиональным сплетником, новости распространялись быстро. Уже все знали о том, что в пятнадцати милях от города на берегу ручья обнаружен человек, убитый ударом кинжала в спину.

И что это за сведения? — требовательным тоном спросил Джон.

Не знаю, сэр. Странствующий каменщик сказал глашатаю, что хотел бы поговорить с вами. Он работает в соборе.

Развернувшись на пятках, сержант вернулся к своим прямым обязанностям.

Пока Джон размышлял над развитием событий, связанных с таинственным убийством в Вайдкоуме, перед ним разворачивался последний акт драмы.

Палач, который в остальные будние дни, кроме вторника и пятницы, работал мясником на бойне в Шамблс, поднялся по грубой лестнице, прислоненной к перекладине виселицы,

и спустил вниз две петли, обмотанные вокруг деревянного бруса. Затем он ловким движением просунул под поручни телеги доску и сам перебрался на телегу. Джон услышал, как разом смолкла толпа зевак. Палач распутал веревки, которыми осужденные были привязаны к поручням, но не освободил им руки. Повинуясь его команде, старик встал на доску, а мальчишку палач поставил на нее собственноручно. Мальчонка едва слышно поскуливал, огромными глазами глядя на отца с матерью, жавшихся к краю толпы. В выражении его лица перемешались немая мольба и непонимание.

Вместе с солдатами на место казни пришел и священник, и теперь он выступил вперед и принялся читать что-то неразборчиво по-латыни, держа перед собой книгу. Судя по тону, он относился к происходящему как к неприятной и неизбежной рутинной работе, для которой из епархии отряжают кого-нибудь каждые вторник и пятницу. Палач надел петлю на шею старика и затянул ее потуже. Затем проделал то же самое с мальчишкой, который, очнувшись, вдруг пронзительно закричал, и его крик слился со стенаниями матери, чье сердце разрывалось от горя. Толпа не издавала ни звука, но когда палач соскочил с телеги и хлестнул плетью по крупу кобылы, над людской стеной поднялся низкий, животный гул.

Кобыла, точно так же, как и священник, привыкшая к исполнению незамысловатых обязанностей, резко дернула с места. Гул в толпе нарастал, и когда приговоренные сорвались сначала с доски, а потом с тронувшейся телеги, выехавшей из-под виселицы, над окрестными лугами разнесся почти оргазмический стон.

Визгливые вопли мальчишки тут же захлебнулись, когда петля затянулась на тонкой шее, превратившись в сдавленное мычание. Ноги его бешено задергались, сначала непрерывно, затем движения стали прерывистыми и спазматическими. Издав крик отчаяния, от толпы отделился отец мальчишки и бросился к виселице. Он вцепился в ноги сына и что было сил потянул вниз, чтобы сократить предсмертные мучения, не видя, как его жена упала в грязь, потеряв сознание.

Старик же умер, как и жил, — тихо и незаметно. Редкие подергивания конечностей продолжались несколько минут, пока душа покидала тщедушное тело, в котором ютилась последние шестьдесят лет.

Коронер бесстрастно наблюдал за происходящим, но, как всегда в моменты подобных ритуалов, где-то в глубине его сознания зашевелились дурные предчувствия и беспокойство. Какой смысл в том, чтобы публично задушить молоденького мальчонку, вся провинность которого состояла в том, что он сбежал, прихватив с собой горшок стоимостью двенадцать пенсов? Наступят ли когда-нибудь в Англии времена, когда будут изобретены новые, более гуманные способы наказания малолетних преступников? Два тела все еще спазматически дергались в петлях, а он уже подал сигнал Томасу и Гвину.

— Идем, Томас. И ты, Гвин. Надо еще провести расследование, а по пути навестим этого путешественника и послушаем, что он расскажет нам о таинственном трупе на окраине дартмурских болот.

Глава шестая,

в которой коронер Джон встречается с каменщиком

Толпа, утолив жажду и насладившись зрелищем, раскололась на отдельные группы и устремилась к городским воротам. Торговцы все еще пытались допродать оставшийся товар, ребятня по-прежнему продолжала свои игры.

Коронер широкими шагами мерил землю, обгоняя лениво бредущие к городу по грязной обочине кучки народу, и коротышке писарю, чтобы не отстать, приходилось почти бежать. Войдя в город, они направились вверх по Саут-Гейт-стрит и затем повернули направо, на Беар-лейн, ведущую к огороженной территории кафедрального собора. Данная часть Эксетера представляла собой островок епископальной независимости, не подпадающий под юрисдикцию шерифа или старост. Узкий проход, к которому они приближались — один из шести в стене, ограждавшей кафедральную территорию, — был известен под названием Беар Гейт — Медвежьи ворота. Его перекрывала тяжелая дверь из почерневшего дуба с грубыми засовами и железными пластинами. В дневное время ворота оставались открытыми, и через них можно было попасть на территорию, где главенствовал Генри Маршалл, епископ Эксетерский, чья епархия простиралась от окраин Сомерсета до самой окраины Корнуолла.

Сразу за Медвежьими воротами начинались узкие кривые улочки с теснящимися на них домишками. Здесь обитали те из двадцати четырех канонов, что жили в Эксетере, служители других рангов в кафедральной иерархии, а также их слуги, семьи и всякий сброд, составлявший довольно многочисленное население религиозного сердца Эксетера. Улочки были ничуть не чище, чем в остальной части города, и состояли из перетоптанной грязи и отбросов. Лавируя между прогуливающимися жителями, коронер и его спотыкающийся, оскальзывающийся писарь, проходили мимо хижин, прилепившихся справа к зданию монастыря. Наконец дорога привела их к западной части кафедральной территории, на более свободное пространство соборного двора.

Между северной стеной кафедрального собора и сгрудившимися по бокам Хай-стрит строениями расположились несколько акров заросшей травой и сорняками территории и голой земли. Единственным местным достоинством были несколько рослых деревьев по углам и вдоль множества протоптанных тропинок, дарующих в летние дни приятную тень. Коронер не удостоил окружающей картины даже взглядом — соборный двор был знаком ему всю жизнь, — но, будь его натура более эстетического склада, он, наверное, счел бы неправильным, что такой красивый и мастерски сделанный дом Господний столь плотно окружен кольцом, в котором смешались мусорные свалки, лужайки, кладбище, площадки для игр и рынок.

К дальним тропинкам подступались ларьки и лавки, чуть поодаль шумела детвора, пиная грубо сшитые кожаные мячи. Повсюду виднелись беспорядочно разбросанные старые и новые могилы с кучами красноватой земли, выброшенной могильщиками, и вывороченными из ранних захоронений старыми костями, которые должны были унести в склеп, расположенный в дальнем конце кафедральной территории, неподалеку от главной церкви Святой Марии. Двор пересекала глубокая канава, текущие по ней потоки смывали мусор и нечистоты от домов каноников вниз к отдаленной реке. Всепроникающая вонь гниющих отбросов была столь же сильной, как и во всем остальном городе. Впрочем, ни картины окружающей действительности, ни вонь не достигали сознания Джона де Вулфа, который, преодолев последние несколько ярдов, свернул за угол собора и направился к Северной башне — одному из двух массивных строений, высившихся по флангам от нефа и алтаря.