Ваша до рассвета - Медейрос Тереза - Страница 37

– А как же твой дебют? – мягко напомнил ей отец. – Твой первый бал?

Гонория склонила голову, позволив мягким темным локонам, словно вуалью, закрыть ее задумчивый профиль. Она могла бы быть более преданной брату, чем сестры, но ей было всего лишь семнадцать.

– Габриэль нуждается во мне больше, чем я нуждаюсь в этом дурацком балу.

– Я не сомневаюсь, что вы отлично заботились бы о брате, – сказала Саманта, тщательно выбирая слова, – но я уверена, что ему было бы гораздо приятнее знать, что вы дебютировали и получили шанс найти мужа, который будет обожать вас так же сильно, как и он.

Гонория благодарно посмотрела на нее, а мать Габриэля поднялась и шагнула к французскому окну, которое оставили наполовину открытым, чтобы освежить душную комнату.

Она встала там, пристально глядя в темнеющий полумрак, тень легла на ее глаза.

– Я не знаю, как он может выносить жить такой жизнью. Иногда я думаю, что было бы милосерднее, если бы он просто…

– Кларисса! – рявкнул маркиз, садясь в кресло и с силой опуская трость на пол.

Леди Торнвуд резко обернулась, в ее голосе ясно прозвучала истеричная нотка.

– О, почему бы просто не сказать это вслух, Теодор? Каждый из нас думает об этом, когда смотрит на него.

Саманта поднялась на ноги.

– Думает о чем?

Мать Габриэля повернулась к ней, ее лицо приобрело жесткое выражение.

– Что было бы милосерднее, если бы мой сын умер на палубе того судна. Было бы милосерднее, если бы его жизнь закончилась легко и быстро. Тогда он не должен был бы проходить через все эти страдания. Он не должен был бы жить вот так – жалкой полужизнью, словно он человек только наполовину!

– И как удобно это было бы для вас! – горькая улыбка коснулась губ Саманты. – В конце концов, ваш сын умер бы героем. Вместо того чтобы вынужденно противостоять грубому незнакомцу в такой прекрасный весенний день, вы могли бы ездить сюда и класть цветы в его склеп. Вы могли красиво рыдать, оплакивая его трагическую потерю, и закончить с трауром как раз как раз к первому балу сезона. Скажите мне, леди Торнвуд – вы хотите покончить со страданиями Габриэля? Или со своими собственными?

Маркиза побледнела так, словно Саманта дала ей пощечину.

– Как вы смеете так говорить со мной, вы, самонадеянное создание!

Но Саманта не поддалась на попытку ее запугать.

– Вы едва можете взглянуть ему в лицо, не так ли? Поскольку теперь он больше не золотой мальчик, которого вы обожали. Он больше не может играть роль прекрасного сына, преданного матери. И поэтому вы готовы списать его со счетов. Как вы думаете, почему его сейчас здесь нет? – Она обвела осуждающим взглядом всю комнату и снова вернулась к матери Габриэля. – Потому что он точно знает, что вы все думаете каждый раз, когда вы смотрите на него. Ваш сын, может, и слеп, миледи, но он не глуп.

Саманта стояла с дрожащими руками, сжатыми в кулаки, и медленно осознавала, что Валери и Юджиния смотрят на нее, открыв в ужасе рты. У Гонории задрожали губы, словно она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

На Саманту нахлынул стыд. Но даже сейчас она не могла заставить себя пожалеть о своих словах, только о той потере, которой они будут ей стоить.

Она повернулась к маркизу, гордо подняв голову, чтобы встретить его прямой пристальный взгляд.

– Простите мне мою дерзость, милорд. Я соберу вещи и буду готова уехать завтра утром.

Она пошла к двери, но маркиз поднялся и преградил ей путь, его густые брови образовали прямую линию.

– Задержитесь всего на минуту, девочка. Я вас еще не увольнял.

Саманта склонила голову в ожидании его отповеди, которую она заслужила своей неуважительной тирадой по отношению к его жене.

– И не собираюсь, – сказал он. – Судя по впечатляющему проявлению характера, которому я только что был свидетелем, вы как раз то, в чем нуждается мой тупоголовый сын. – Взяв в руку трость, он быстрым шагом прошел мимо Саманты к двери, оставив ее стоять на месте, онемевшую от шока. – Ну, Кларисса, девочки. Мы едем домой.

Леди Торнвуд задохнулась от негодования.

– Конечно же, вы не можете ждать, что я просто уеду и оставлю здесь Габриэля одного. – Она бросила на Саманту ядовитый взгляд. – С ней.

– Девочки правы. Он не вернется, пока мы будем здесь. – Губы маркиза изогнулись в кривой улыбке, так сильно напомнив Саманте Габриэля, что у нее замерло сердце. – И честно говоря, не могу сказать, что я обвиняю парня. Кто захочет, чтобы над тобой кружила стая стервятников, когда ты борешься за свою жизнь? Давайте, девочки. Если мы поспешим, то сможем добраться до кроватей раньше полуночи.

Валери и Юджиния наперегонки бросились исполнять волю отца, на ходу хватая сумочки, веера, шали и шляпки. Напоследок бросив на Саманту все еще тлеющий ненавистью взгляд, который предупредил девушку, что она не забудет – и не простит – ее дерзость, маркиза пошла мимо нее, неся свою внушительную грудь как нос военного линкора. Гонория нерешительно остановилась в дверном проеме и задумчиво махнула ей на прощание.

Когда колеса экипажа загремели вниз по дороге, Саманта осталась совсем одна, компанию ей составляло только инвалидное кресло. Она впилась взглядом в ненавистную вещь, ничего так не желая, как голыми руками содрать с него набитое конским волосом сидение.

Вместо этого она зажгла газовую лампу и поставила ее на стол около окна. Несколько минут она стояла там, обеспокоено вглядываясь в тени, прежде чем поняла, что именно сделала. Как будто она могла надеяться, что свет лампы приведет Габриэля домой.

Вероятно, его мать была права. Вероятно, она должна была послать кого–то на его поиски. Но едва ли было честно посылать к нему слуг, чтобы они привели его домой, словно он упрямый ребенок, который cбежал из–за какого–то каприза.

Что, если он не хочет, чтобы его нашли? Что, если он до смерти устал оттого, что все пытаются получить от него исполнения своих ожиданий? Его родственники ясно выразили, что хотят вернуть только своего Габриэля – мужчину, который шагал по жизни с непоколебимой уверенностью, без усилий завоевывая сердца всех, с кем сталкивался.

Несмотря на страстные обвинения, которые она высказывала его родным, разве она сама лучше? Она приехала сюда, полагая, что хочет ему только помочь. Но она начинала сомневаться в своих мотивах, задаваясь вопросом, не скрывает ли ее самоотверженная преданность очень эгоистичное сердце.

Саманта посмотрела на пламя лампы. Ее мерцающий свет не сможет привести Габриэль домой.

Но она сможет.

Взяв лампу, она выскользнула в ночь через французское окно.

* * * 

Саманта направилась к лесу, так как именно там скрылся Габриэль. Лампа, которая казалась такой яркой в доме, сейчас освещала окружающее пространство настолько тусклым светом, что его едва хватало на отбрасывание теней. Когда она вошла в лес, то лампа стала светить еще слабее из–за бархатной черноты безлунного вечернего неба и путаницы ветвей над ее головой. Она не представляла, каково жить в такой тьме день и ночь.

Навес из ветвей стал гуще, совершенно скрыв собой узкие просветы неба, и Саманта замедлила шаги. Сумерки преобразили Ферчайлд–Парк из искусно созданного ландшафта в затерянную дикую местность, чреватую опасностями и ужасами. Она прошла по стволу упавшего дерева, чувствуя себя очень неуютно из–за таинственного шелеста и жутких звуков, издаваемых невидимыми ночными созданиями. Она затосковала по большому и сильному телу Габриэля, в разных смыслах этого слова.

– Габриэль? – негромко позвала она, не желая, чтобы слуги в доме услышали ее.

Единственным ответом был возобновившийся шелест в подлеске, доносящийся откуда–то из–за ее спины. Саманта остановилась. Шелест прекратился. Она сделала пробный шаг, потом другой. Шелест возобновился. Надеясь и молясь, что его издавали ее собственные накрахмаленные юбки, она придержала их и сделала еще один шаг. Шелест стал громче. Она снова остановилась, ее пальцы стиснули скользкие когти на ручке лампы. Шелест прекратился, но вместо него послышалось звериное пыхтение, Саманта могла поклясться, что почти ощущает на своей шее горячее дыхание невидимого хищника.