Батарея держит редут - Лощилов Игорь - Страница 45

Но людская молва оказалась более справедливой. Действия русского отряда, прошедшего сквозь сонмище врагов, уподоблялись Швейцарскому походу Суворова, что особенно раздражало самолюбивого Паскевича. Когда три недели спустя он появился в Эчмиадзине сам, то уже не скрывал своего возмущения. Все участники похода и даже сам Нерсес удостоились его ядовитых замечаний. Впоследствии Красовский писал: «От меня никаких объяснений не принято. В Эчмиадзин не был пропущен ни один человек моего отряда, которому не было бы сказано с упреком: „Что вы мне наделали с вашим отрядным начальником?“ Таковые поступки могли уничтожить меня в глазах моих подчиненных, но я с душевным удовольствием видел, что ему не удалось поколебать со стороны их ни привязанности, ни доверия ко мне».

Справедливо оценили действия генерала Красовского и в Петербурге. Прочитав донесение об Аштаракской битве, Николай I написал собственноручно: «Дать Красовскому орден Св. Владимира 2 класса» и повелел занести событие в календарь со словами: «Столь смелое и удачное предприятие заслуживает быть причислено к достопамятнейшим подвигам храброго русского воинства».

Ну а Паскевич продолжал упрямо стоять на своем и объявил всем, что сам покажет, как надо бить неприятеля с малыми потерями. Как раз в это время прибыла осадная артиллерия, которая по его приказу была направлена под Сардарабад.

Сардарабад считался довольно сильной крепостью, с трех сторон ее опоясывала двойная каменная ограда, и лишь с южной стороны она прикрывалась одной стеной толщиною в пять аршин. Отсюда и решил штурмовать Паскевич, причем основную роль отвел артиллерии. 18 сентября заложенная в 200 саженях от юго-западного угла демонтир-батарея открыла интенсивный огонь. После 500 выстрелов разрушилась башня южной стены, на другой день рухнула она вся. Командиры просили разрешение на штурм. «Зачем жертвовать людьми? – отвечал Паскевич. – Крепость и так наша». Вскоре оттуда прислали парламентария с просьбой о перемирии, Паскевич отвечал отказом и приказал усилить огонь. Вечером гарнизон стал покидать крепость через северные ворота, нашим войскам осталось только преследовать беглецов. Из двух тысяч защитников четвертая часть пала, 250 сдались в плен, у нас потерь не имелось.

Справедливости ради следует отметить тонкий расчет русского главнокомандующего и его похвальную заботу о сбережении войска. Только сравнивать эту осаду с Аштаракской битвой не имеет смысла: там враг имел 15-кратное превосходство, а здесь противника по всем статьям превосходили мы.

Теперь у персов оставался последний оплот – Эриванская крепость.

23 сентября корпус Паскевича приблизился к Эривани и разбил лагерь на кургане Муханат-тапе, в двух верстах от крепости. Его корпус и прибывшие из России подкрепления, страдающие от болезней и зноя, выглядели куда хуже закаленных кавказцев, участвовавших в Аштаракской битве, и Паскевич был вынужден умерить свое недовольство.

После рекогносцировки 24 сентября состоялся военный совет, на котором обсуждались вопросы предстоящего штурма. Паскевич решил атаковать крепость с юго-восточной стороны, поскольку там имелась небольшая глиняная прогалина, позволяющая вести осадные работы. В остальных местах этому препятствовала каменистая почва.

– Как долго продлится осада? – спрашивал Паскевич военачальников и получал разные ответы. Но более всего его устроило мнение рядового Пущина, приглашенного на совет по личному распоряжению главнокомандующего:

– В Покров день покроем и крепость.

– Быть по сему! – радостно объявил Паскевич. Покров день – 1 октября, это значит всего через неделю. Как тому не радоваться?

25 сентября открылась пробная канонада, войска заняли восточный форштадт и начали осадные работы. В следующую ночь на Георгиевском холме была заложена первая демонтир-батарея из тяжелых осадных орудий. Отсюда хорошо просматривалась вся внутренняя часть крепости. Правее, в 150 шагах, начались работы по закладке уже другой батареи, и с утра началась непрерывная канонада. Крепостные пушки энергично отвечали, но их огонь был малорезультативен. Один из первых наших снарядов попал в мечеть, другой пробил стену дворца и повредил портрет шаха. В крепости началась паника, а русские только усиливали огонь.

В ночь на 27 сентября на расстоянии 200 саженей от юго-восточного угла была заложена параллель на 20 орудий. Затем орудия еще приблизились. Саперы действовали тихой сапой, то есть не показывая наружных работ, так что неприятель обнаруживал их только к утру. В результате непрерывного огня угловая южная башня и прилегающая к ней куртина обвалились. Паскевич послал парламентеров с требованием сдачи, Гассан-хан в учтивых выражениях просил разрешения снестись с Аббас-Мирзою. «Никаких сношений, – последовал ответ, – сдайтесь немедленно или узнаете всю силу русского оружия».

Канонада продолжилась. Крепость испытывала ужасную бомбардировку. День и ночь русские пушки сотрясали стены и здания, они рушились, окутываясь густыми клубами пыли, с треском валились обломки строений, разрушались амбразуры и бойницы. В крепости началась паника, обезумевшие жители метались по развалинам, их настигали русские снаряды и заставляли ложиться в каменные могилы. Наиболее отчаянные прорывались в Гассан-хану и умоляли его сдаться, он угрозами сдерживал ропот, и не только угрозами: сопровождающие его охранники нередко обнажали мечи и сносили самым надоедливым головы. Бедняги пытались вырваться из крепости, но им это не удавалось, поскольку Паскевич приказал заложить все крепостные ворота.

По его приказу в первые траншеи наших войск были отправлены сосланные на Кавказ офицеры и все разжалованные, чтобы дать им возможность отличиться и заслужить высочайшее прощение. Стороны затихли в ожидании решительного штурма.

Пока велись осадные работы, часть войск отвлекала внимание защитников крепости фальшивыми атаками с севера и со стороны Занги. Несколько раз принимал в них участие и Болдин. Принимал неохотно, ибо профессионалы, как правило, тяготятся подобной игрушечной войной. Но судьба приготовила ему новый урок лицедейства. Как-то после очередного рейда вызвал его к себе майор Челяев и с таинственным видом сказал, что есть дело чрезвычайной важности. Из крепости от нашего доброжелателя пришло сообщение, что местные жители, напуганные предстоящим штурмом, могут открыть перед русскими войсками крепостные ворота и тем самым избежать лишних жертв. Генерал Красовский, опасаясь возможного подвоха, приказал послать в крепость доверенного человека, способного оценить истинность такого предложения, и майор Челяев решил поручить столь важное дело ему, Болдину. Он не скрыл чрезвычайную опасность поручения и сказал, что дело это сугубо добровольное и от него можно отказаться без всяких негативных последствий для дальнейшей службы. Болдин, конечно, без раздумий дал согласие. Тогда Челяев изложил план действий.

Нужно выйти к юго-западному углу крепости, из которого к реке Занге ведет закрытый ход. Он намеренно оставлен, чтобы иметь тайные сношения с нашим доброжелателем. Попав через него в крепость, нужно будет добраться до церкви, где его встретят и сведут с нужными людьми.

– Но как я узнаю нашего доброжелателя?

– Если все пройдет благополучно, он узнает вас сам. Но для начала нужно переодеться. Вам случалось бывать на восточном базаре?

– Случалось... Так, из любопытства...

– Оденете платье армянского торговца...

– Но торговать мне не приходилось, в лучшем случае покупал. Инчарджи сох? Инчарджи бибар? Почем лук? Почем перец?

– Этого более чем достаточно. Будете действовать по своему усмотрению, но осторожно и в высшей мере ответственно. От вас, учтите, будут зависеть сотни жизней... И вот еще что: на переговорах держитесь уверенно, даже нахально, персы уважают силу, в противном случае будут дерзить и начнут ставить условия. Вы им на это так и говорите: никаких условий, не то погибнете все до единого.

Проникнуть в крепость оказалось делом несложным, но очень неудобным, так как лаз был узким и идти пришлось согнувшись в три погибели. Как добраться до церкви, ему подробно объяснили заранее, правда, путь затрудняли многочисленные руины, а также множество трупов, так как у жителей не было ни сил ни времени, чтобы их убирать. Церковь оказалась полуразрушенной, пушечные ядра не различали, где вражеское логово, а где Божий храм. Да и выглядела она очень скромно, не в пример мечетям, высившимся в центре крепости.