Громбелардская легенда - Крес Феликс В. - Страница 79

— Но не дал бы себя побить.

— Это верно.

Вместе они двинулись дальше. Разбойник не беспокоился за оставленного коня, словно зная, что может ему доверять. И в самом деле, конь поднял горбоносую голову, посмотрел вслед удаляющейся паре, а потом пошел следом за ними.

— Я сто раз тебе говорил, — сказал Рбит, — что ты чересчур любишь покрасоваться. Хватит одного твоего роста. Вся эта оружейная лавка привлекает лишнее внимание, а уж этот твой вертел…

— Я сто раз тебе говорил, что это тарсан, — ответил разбойник, останавливаясь. — И нечего насмехаться над моим оружием. Хватит коня, над которым все смеются. Ни один легионер никогда не поверит, что так выглядит знаменитый Гальватор короля гор. На тракте я всегда обвешиваюсь оружием, и ты прекрасно знаешь почему. Кстати, сегодня утром я наткнулся на патруль.

— И что?

— Естественно, они обратили на меня внимание. Они спросили, кто я, — я ответил. Они рассмеялись и поехали дальше. Рбит, пойми наконец, что человек — это не кот. Легионер поверит во все, что угодно, только не в то, что Басергор-Крагдоб ездит по тракту с тарсаном на боку и называет свое прозвище каждому, кто о том спросит.

— Ладно. Но в Громбе ты это оружие спрячешь?

— Ясное дело.

Некоторое время они шли молча.

— А теперь, Рбит, — что слышно в столице?

— Много чего. Прежде всего, мы могли и не договариваться о встрече на тракте. Ты легко бы нас нашел.

— У Лошадника?

— Именно. Он выздоровел.

— Это хорошо.

— Ранер залижет раны через день-два, — продолжал Рбит. — Арма спит с двумя сотниками. Ты бы ее не узнал… Этой девушке нужно платье, Глорм. И драгоценности.

— Я что, запрещаю ей ходить по горам в платье? А драгоценностями я могу ее снабдить… если ей мало своих.

— Терпеть не могу, когда ты так говоришь об Арме, Глорм. Кто еще любил тебя так, как она?

— Меня любят многие женщины, Рбит. И ненавидит множество мужчин. Меня что, должно все это волновать? Опять старая тема. Я думал, она уже исчерпана…

Кот остановился и сел, положив хвост в лужу.

— Хорошо, — промурлыкал он. — Похоже, не трибунал и не старейшины цехов теперь важнее всего… Что случилось, Глорм? Мы обменялись лишь несколькими словами, и из них половина — твои сетования. Ты что, намерен постоянно мне выговаривать?

Разбойник покачал головой, потом присел и, сплетя пальцы, оперся локтями о бедра.

— Ты прав, ясное дело… Не обижайся, Рбит. Уже несколько дней что-то меня мучает… какое-то предчувствие. Одно из тех, что порой у нас бывает. Так было, когда Рабисал убил Аяну. И тогда, в Лонде, помнишь? Насколько я знаю, ты тоже что-то чувствовал, тогда, на перевале Туманов… Может быть, это из-за Пера?.. Мое не столь капризно, как твое, но… Что-то скверное творится.

— Потому и эти жалобы?

— Потому, Рбит. Должен признаться, я и в самом деле не в настроении. Извини, если обидел.

— Я уже привык, — сказал кот, с выражением, которое на человеческом лице выглядело бы кривой усмешкой. — Ладно, друг мой. Если мы хотим заночевать под крышей — нужно идти.

Лошадник пользовался в Громбе большим уважением. Он лечил лошадей. Некое тайное, неизвестно откуда происходящее знание позволяло ему распознавать лошадиные недомогания. У него было множество всевозможных мазей и микстур, он применял припарки и сотни разных удивительных процедур — чем более странными они были, тем большее уважение к нему внушали. По слухам, он вылечил немало коней. Глорм не сомневался, что так оно и было, однако к своему Гальватору скорее подпустил бы мясника, чем Лошадника.

Недавно Лошадник заболел. К счастью, он выздоровел, возможно, с помощью собственных же снадобий. Раз они могли поставить на ноги лошадь, то почему бы и не самого Лошадника?

Рбит, однако, был полностью согласен с Глормом в том, что, скорее всего, причиной болезни стали вонючие испарения этих самых снадобий.

Лошадник был небогатым, трудолюбивым человеком, у которого не имелось ничего, кроме небольшой хижины в предместье. Одевался он скромно, отчасти как мелкий торговец, отчасти как ремесленник. Мало кто знал, что двухэтажный дом, расположенный, правда, довольно далеко от рынка в Громбе, тоже принадлежит бедному Лошаднику. Бедный Лошадник, с помощью своей бедной матери, жившей в этом доме, брал неслыханную плату с тех, кто снимал там комнаты, — вполне, однако, разумную, чтобы наниматели не померли с голоду или же не пошли куда глаза глядят, лишь бы подальше от дома Лошадника.

На втором этаже этого дома никто не жил. Эти комнаты, к которым вела узкая лестница, всегда ждали особых гостей. Такова была дань, которую платил Лошадник королю Тяжелых гор.

Не считая пары десятков никчемных тройных золотых слитков в год…

Хозяин дома лично обслуживал своих гостей, подавая на стол все новые блюда и напитки. Никто не узнал бы в этом энергичном, хорошо одетом человеке лошадиного знахаря из предместья. Он иначе разговаривал, иначе двигался, и на нем не было шапочки, обычно скрывавшей удивительно густые, тронутые благородной сединой волосы.

Глорм ел и пил в меру своего роста; Рбит — в меру своего рассудка.

— Итак, — сказал король гор, расстегивая пояс и с некоторым сожалением глядя на остатки ужина, — повтори еще раз самое главное, Рбит. Я не слушал, поскольку был занят едой.

Кот, застольные манеры которого были достойны его фамилии, отодвинул миску, уже пустую, и, омочив усы в серебряной чарке с вином, посмотрел на хозяина. Тот тотчас же покинул комнату, явно считая это чем-то само собой разумеющимся.

— Спор перешел в войну, — сказал кот. — Впрочем, я сильно сомневаюсь, чтобы нам всерьез угрожали какие-то неприятности… а уж опасность? Командиры гарнизонов по-прежнему требуют ограничить влияние трибунала на армию. Урядники заявляют, что легионы без них словно слепые, могут патрулировать лишь улицы городов — и ничего больше…

Глорм утвердительно кивнул.

— Специальный посланник императора явно склоняется к доводам урядников и охотно расширил бы их влияние, вместо того чтобы его ограничивать. Напротив, князь-представитель утверждает, что у армии постоянно связаны руки и она, собственно, не в силах ничего предпринять, не считая рутинной патрульной службы… На самом деле, однако, представителя тяготят вездесущие шпионы трибунала, которые все время давят на военных. Всплыла и история с теми, которых легионеры повесили без лишних церемоний — помнишь?..

— Да.

— Наместники трибунала утверждают, что информация, которую они получали благодаря тем людям, была просто бесценна. Солдаты же указывают на огромные злоупотребления, которые постоянно допускают всевозможные урядники, доносчики и шпионы, наделенные слишком широкими полномочиями… Война, Глорм. Но ничего не изменится, это точно. Они пробудут в ссоре еще неделю, потом разъедутся: коменданты в свои гарнизоны, наместники — в свои кабинеты.

— А что с облавой?

— Ее не будет.

— Ясное дело, — кивнул Глорм. — Но, похоже, в Рахгаре заместитель коменданта получил некие… гм… неофициальные указания.

— Возможно, — заметил Рбит. — Здесь, кажется, то же самое. Как армия, так и трибунал усилили свою активность. Каждый успех, Глорм, о котором те или другие сейчас доложат в Громбе, может оказаться серьезным аргументом в их споре.

Глорм встал и обошел вокруг стола.

— Где Арма?

— Скоро будет здесь. Может быть, что-то ее задержало. Нелегко быть любовницей двоих, да еще знакомых друг с другом мужчин одновременно.

— Не сомневаюсь.

Арма появилась тут же, словно услышав их мысли. Коту хватило одного взгляда, чтобы понять, что задержало ее не что иное, как желание предстать перед Глормом красавицей. На ней было розовое платье, на фоне которого ее золотистые волосы — несомненно, самые великолепные в Громбеларде — казались еще более солнечными, чем обычно. Если бы ее лицо могло сравняться по красоте с волосами, Арма была бы прекраснейшей девушкой из всех, когда-либо ступавших по земле Шерера, однако слишком большой рот и широко расставленные глаза этому не способствовали. Фигура у Армы была неплохая, может быть, чуть коренастая, но туфли на высоких каблуках (дартанское изобретение, в Громбеларде известное пока лишь в придворных кругах) добавляли ей росту и отчасти исправляли этот изъян. К достоинствам же ее в первую очередь принадлежало отзывчивое любящее сердце, и к своим товарищам с гор Арма относилась как к родным. Находясь среди друзей, она всегда излучала радушие, и лишь при виде Глорма на лицо ее падала легкая, почти незаметная тень.