Громбелардская легенда - Крес Феликс В. - Страница 145

Недалеко от городских ворот ее остановили трое детин — явно из тех, у кого не было особых причин радоваться прибытию войска. Ее платье, хотя уже слегка помятое, запачканное и влажное от дождя, привлекало внимание; если бы не большая спешка, Арме даже в голову бы не пришло бегать в чем-то подобном по улицам Громба. И драгоценности! Все на виду, поскольку она не взяла даже плаща…

Ее схватили за пояс и прижали к стене.

— Ах, как я устала! — защебетал детина, увенчанный яйцеобразной глыбой, которую трудно было даже назвать головой. — Ах, как быстро я бегу! Ах, ах!

Ее схватили за руки и под невероятно веселые, с их точки зрения, шуточки затащили в ближайший переулок. В этой части города было уже довольно пусто; те, кто шел посмотреть на солдат, давно добрались до места. Ей удалось заметить одинокого мужчину, быстро оглядывавшегося по сторонам.

В переулке ее снова толкнули к стене.

— Ах, ах! — воскликнул еще раз детина. — Ах, как нам будет хорошо…

Резко дернув, он оторвал от платья тонкой работы брошку с рубином.

— Ах, ах, — со злостью проговорила она, увидев над его плечом приближающуюся помощь.

Она ударила детину коленом в пах, да с такой силой, что тот снова сказал «ах» и выронил брошку. Он оседал на подкашивающихся ногах, когда его товарищи услышали звук шагов. Они обернулись, выпустив руки женщины. Подбегающий был уже рядом, в правой руке он держал короткий меч, а в левой стилет. Один из бандитов выругался, отскакивая в сторону, второй сунул руку под плащ и вытащил нож. Незнакомец с мечом со всей силы замахнулся — и кулак бандита, все еще сжимающий рукоять ножа, повис на тонкой полоске кожи. Прежде чем смолк пронзительный вопль, защитник Армы пнул ногой в голову пытающегося встать шутника. Третий негодяй бежал прочь что было сил. Среди несмолкающего воя извивающегося у стены детины с отрезанной рукой Арма без тени жалости пинала того, кто пытался отобрать у нее брошку. Когда он перестал шевелиться, она нашла щель между руками, которыми он прикрывал голову, и дала еще два ожесточенных пинка, размозжив ухо.

Незнакомец спрятал меч и стилет под плащ и отошел на шаг назад. Арма перешагнула через лежащего без сознания, наклонилась и подняла свою брошку.

— Последний раз я жду так долго, — гневно бросила она, спеша к выходу из переулка. — Я тебе плачу, и ты должен быть на месте, как только мне это потребуется! Мне блевать охота, когда я смотрю на этот город…

Мужчина коротко поклонился, подождал, пока «подопечная» несколько удалится, после чего двинулся за ней следом, как и прежде.

Раненый все еще скулил в переулке.

Оказавшись у городских ворот, Арма позвала одного из солдат. Был уже вечер, и ей нужно было обеспечить себе возможность возвращения в город; с наступлением ночи ворота запирались. Солдат показал ей начальника поста. Арма обменялась с ним несколькими негромкими словами; десятник рассмеялся, хлопнул ее по заду и протянул руку. Брошка с рубином пришлась ему весьма по вкусу. Он махнул рукой. Блондинка отыскала взглядом своего спутника и кивнула ему. Он приблизился к ней, и она тихо проговорила:

— Обними меня… Я сейчас изображаю самую дорогую шлюху в городе.

Они прошли через ворота.

— Я вернусь одна, — сказала она. — Ну ладно. Дашь мне свой стилет. Проберись в город так быстро, как только можешь. И жди перед трибуналом, как обычно. Кто знает, не придется ли мне совершить в эту ночь еще пару прогулок…

Вскоре они оказались перед домом Лошадника. Хозяин был немного пьян, но тотчас же протрезвел, услышав, зачем пришла Арма. Он кричал и плакал до тех пор, пока она не назвала сумму.

Весть о тяжелой болезни первой наместницы судьи разошлась повсюду. Вновь начали строиться предположения и сплетни; никто не знал, чем, собственно, больна дочь императора. Доступ к ней имели немногие. Кроме Норвина и Армы, она видела лишь свою доверенную служанку, дартанскую Жемчужину. Первый день прошел спокойно, но уже на второй день из личных покоев наместницы стали доноситься крики и шум самых обычных скандалов. Вскоре они смолкли. Арма вообще оттуда не выходила. Норвин днем и ночью стоял на страже у входа в покои, вместе с несколькими своими солдатами. Ситуация перестала быть необычной, начиная становиться опасной. Посланника от князя Рамеза отправили восвояси. Прибыл второй — того просто прогнали, ибо он оказался чересчур настойчив. Приходивших по разным делам урядников тоже отсылали прочь. Наконец пришел второй наместник судьи и прямо потребовал свидания с ее высокоблагородием. Норвин объяснял, оправдывался и лгал. В конце концов он просто преградил путь к дверям, опершись о них.

— Ну проходи, ваше высокоблагородие, — сказал он, когда наместник начал повторять свои требования.

Урядник принял его слова за чистую монету и начал возиться с дверями. Норвин не отходил. Он вовсе не был гигантом, тем не менее роста был солидного — и потребовалось бы четверо таких старичков, как второй наместник судьи, чтобы открыть двери, у которых он стоял, скрестив руки на груди.

— Да отойди же, господин! — со злостью воскликнул урядник. — Я не могу войти, пока ты тут стоишь!

— Я как раз и пытаюсь это тебе объяснить, — сказал Норвин. — Пока я здесь стою, ты никуда не войдешь.

На этом разговор закончился.

Что не значило, что проблема решилась.

Попытки проникнуть к Верене становились все более настойчивыми. Урядников или просителей можно было прогнать, слуг отослать, любопытных не пускать. Но в любой момент мог прибыть третий посланник от князя-представителя, в обществе солдат дворцовой гвардии. Мог, что более вероятно, появиться лично сам князь… Никто уже, похоже, не верил в таинственную «болезнь» — и действительно, если бы вход к ее высокоблагородию охранял не Норвин, а кто-либо другой, его давно уже убрали бы силой. Однако привязанность бывшего коменданта легиона к императорской дочери была общеизвестна, и потому все еще пытались верить, что не случилось какого-либо покушения. Однако Верена вскоре должна была появиться. Дочь императора и — с некоторого времени — фактически самая важная особа в Громбеларде не могла в одно мгновение просто так исчезнуть. Независимо от причин.

Норвин послал еще за двумя солдатами. Включая его самого, в передней Верены с этих пор находились семь вооруженных людей.

Охраняемые двери чуть приоткрылись.

— Ваше благородие… — сказала Арма.

Норвин молча пошел за ней. Они миновали канцелярию и оказались в дневной комнате Верены. Дальше уже была только ее спальня.

Громбелардка остановилась. Она была невысокого роста, и ей пришлось задрать голову, чтобы взглянуть Норвину в лицо. Он увидел, что женщина крайне устала и взволнована.

— Что с ее высочеством? — спросил он.

— Можешь увидеться с ней, господин, — устало сказала Арма, — хотя, думаю, ты предпочел бы подобного зрелища избежать. Она связана, и во рту у нее кляп.

Норвин стиснул зубы, потом открыл рот, желая что-то сказать, но передумал.

— Я знаю, о чем ты думаешь, ваше благородие, — сказала Арма. — Но другого выхода нет. Это продлится несколько дней. Припадки тем сильнее, чем больше этой дряни она принимала, но, вообще говоря, это не должно долго продолжаться. Похоже, она глотала это всего два месяца. Это не страшно.

Норвин молчал.

— Завтра она должна почувствовать себя лучше, — сказала Арма. — Ненадолго… Но, может быть, успеет появиться на людях и отдать пару распоряжений.

— Не знаю, есть ли у нас время до утра, — заметил Норвин. Он коротко рассказал о втором посланнике Рамеза (о первом Арма знала) и настойчивости второго наместника.

— Ну так утешься тем, ваше благородие, — подытожила громбелардка, — что если кто-то войдет туда сейчас, то нам конец. Как только из ее рта вынут кляп, ее высокоблагородие первым делом прикажет изрубить нас в куски. Если хочешь увидеть глаза того, кто тебя по-настоящему ненавидит, можешь войти. Прошу.

— Нет.

— Значит, тебе и дальше придется всех задерживать.