Громбелардская легенда - Крес Феликс В. - Страница 141

Иногда, однако, — а именно тогда, когда затрагивались более обыденные вопросы, — собеседники переходили на армектанский, являвшийся самым развитым, самым совершенным языком Шерера. Но и в этом случае обмен репликами касался вещей совершенно непонятных для кого-либо, кто не знал о древней войне сил, о лежащих в Тяжелых горах остатках Лент Алера и желающем их воскрешения народе, который всю свою историю и накопленные знания воплотил в образе безногого человека, именовавшего себя Последним и Единственным.

— Чего ты хочешь, князь? — нетерпеливо, даже чуть сердито спрашивал старик. — Ты хотел бы, чтобы великие дела вершились гладко и без жертв? Тебе жаль края, которым ты правил? Но мы ведь об этом уже говорили! Ведь мы ведем войну, сражение! Ты хотел бы победы без жертв? Даже самый глупый командир прекрасно понимает, что порой необходимо пожертвовать сотней или двумя солдат, ибо иначе может погибнуть вся многотысячная армия. Среди трех рас, призванных стать на страже законов всего, лишь одна поняла свою миссию и без колебаний пожертвовала собственным существованием, когда это стало необходимо. Маленькое, отвергнутое собратьями по разуму, всеми презираемое и ненавидимое за свою непохожесть на других племя совершило акт самоуничтожения во имя дальнейшего существования Армекта и Дартана. Ни один стервятник никогда не видел ни одного из этих краев! Уже завтра в мире будут существовать лишь два разумных народа. Кто сменит тех, кто только что пожертвовал собственным будущим? Ведь коты отвернулись от Шерни, и не похоже, что они когда-либо намереваются хотя бы взглянуть в ее сторону. Люди? Вот он, человек! Да, ты, князь! Даже ты, понимая, какова ставка в этой борьбе, даже ты лихорадочно ищешь способ и волка накормить, и овец спасти. При такой готовности нести жертвы…

Старик взволнованно замолчал.

— Неужели я и в самом деле столь немногим пожертвовал? — негромко спросил Рамез.

— Личным счастьем, в основном, — безжалостно ответил старик. — Может быть, еще тщеславием… Что ты хочешь купить за этот медяк? Счастье одного, а пусть даже и его жизнь ничего не значат, ваше высочество! Может быть, есть на Просторах такие странные миры, в которых один человек (наверняка какой-то необычный полубог) спасает целые народы, но я, князь, в подобные сказки не верю. Мы живем в настоящем мире, где ради спасения тысяч должны погибнуть сотни, для спасения же миллионов — тысячи. Удобнее всего было бы стоять в стороне и ждать, пока придет один, зато всемогущий спаситель. Лучше всего — виновник всего этого балагана. Посмотри же на меня, князь! Это именно я… Я калека, страдаю уже много тысяч лет, и чего я достиг? Ничего! Я даже умирал пару раз. — Страж законов, охваченный болью, начал издеваться над собственным бессилием. — Меня убивали то тут, то там… Даже в кабацкой драке. Но я не могу отдать собственную жизнь, князь, не могу даже задаром, что уж говорить — за какое-то правое дело! Я могу ее, самое большее, одолжить. Умирать легко и даже забавно, мой князь, когда ты уверен, что на следующий день воскреснешь… Я бессмертен, увы.

Отверженный рассмеялся, хотя, возможно, ему хотелось плакать.

— Единственное, что есть у меня для мира, это слова… — наконец сказал он. — У меня нет никакой силы, кроме силы слов. Я единственный под небом Шерни, кто не может ссылаться на нее, ибо я — не ее творение. Я был и являюсь причиной. Независимой от Полос. Я обладаю даром понимания всего, даже невысказанных мыслей… и могу лишь говорить.

Наступила долгая тишина.

— Дальше, князь, — сказал старик. — Сомнения и неуверенность… Опасения… — читал он в мыслях собеседника. — Я не проникну в твои мысли, если ты будешь сопротивляться. О чем ты хочешь спросить?

— О моей жене, господин.

Отверженный поднял брови.

— Слушаю.

— Она… тоже нужна? Должна участвовать… в этом?.. — Он не договорил.

— С чего ты взял? — удивился старик.

— Она носит знак Ленты Алера. Прядь серебристых волос, она была у нее всегда. Это знак басе-крегири, армектанки, принадлежащей как Шерни, так и Алеру. Бруль-посланник когда-то похитил ее, желая с ее помощью воскресить Серебряную Ленту.

— И воскресил? — В голосе Отверженного звучала явная ирония.

— Бруль ошибся. Там, куда он забрал Верену, лежала Золотая Лента, не Серебряная.

— Все это ерунда, ваше высочество, — уже серьезнее сказал горбун. — Княгиня Верена, похоже, против твоей роли в борьбе за сохранение законов всего?

— Именно.

— Мое присутствие при воскрешении Ленты не требуется, и даже, гм… нежелательно. Когда ты отправишься в горы, я готов встретиться с ее высочеством и объяснить ей все, чего ты сам объяснить не мог или не умел.

— Я буду весьма благодарен вашему благородию.

— Тем не менее твоя супруга, князь, не должна и даже не может никоим образом повлиять на воскрешение Ленты Алера, — заявил Отверженный с еще более серьезным видом. — Заверяю тебя в этом и ручаюсь.

— Ты наверняка не ошибаешься, господин?

— Ваше высочество, — спокойно сказал старик, но в голосе его прозвучало нечто вроде мягкого сожаления. — Ваше высочество, — повторил он.

Рамез наклонил голову.

— Я всего лишь человек, господин, — сказал он. — Я соглашусь на все и принесу любую жертву. Но я не хочу, чтобы что-то дурное случилось с Вереной. Это единственное, чего нельзя от меня требовать.

— Ничего такого не случится, князь, — еще раз заверил его старик. — Поверь мне.

— Верю, господин.

Старик лгал с неподдельной болью, ибо уважал душу, сердце и разум своего собеседника. Он совершал подлость в отношении человека, вовсе того не заслуживавшего. Да, действительно — страж законов мог открыто насмехаться над сказками о спасении миров ценой собственной смерти, ибо сам платил не смертью, а жизнью… Жизнью, полной лжи и подлости. Но на этом основывалась вся его борьба. Отверженный знал, за что сражается, и нес неизбежные жертвы. Так, как он и сказал, единственным его оружием были слова.

Ложь состояла из слов.

26

Выразительная и непокорная армектанская красота первой наместницы судьи не столько, может быть, угасла, сколько изменила свой характер. Стало больше серьезности… Верена сбросила простого покроя, но богато, хотя и в меру, украшенное платье; вместо него она теперь носила бархат приглушенных цветов, среди которых преобладали серый и черный, вышитый серебряными нитями. Волосы она завязывала в узел, что, впрочем, еще больше подчеркивало прекрасные очертания ее головы и шеи. В ушах она обычно носила серебряные серьги, покачивавшиеся над самыми ключицами, на запястьях — серебряные, великолепной работы браслеты, на пальцах же — несколько небольших колец. Армектанцы не любили золота, видя в нем украшение для глупцов, не могущих поразить мир ничем, кроме как видом богатства; впрочем, так же они относились и к пышным одеяниям. Если человек не мог продемонстрировать собственную важность и значение иначе, как внешним видом, трудно было всерьез к нему относиться. Но Верена вела себя скромно даже в армектанском понимании. Если что-то и выделяло ее среди прочих высокопоставленных урядников трибунала, то, пожалуй, именно это неуловимое «нечто», что могла иметь в себе лишь дочь властителя Шерера. Тем большим был ее авторитет. Она не пользовалась бы таким уважением, если бы не могла показать, что больше всего заслуживает внимания в личности первой наместницы именно сама эта личность.

Золотоволосая, достаточно красивая, чуть коренастая женщина, которую провели в комнату Верены, оценила все это с первого взгляда. Она была громбелардкой, что без труда можно было понять, — тем не менее в ее одежде отразились армектанские сдержанность и умеренность. Розово-синее платье демонстрировало скорее хороший вкус, нежели богатство, вплетенные же в него цепочки, хоть и золотые, скорее использовались ради соответствия цвету волос. Мягкие и тонкие, словно паутина, их ни в коей мере нельзя было счесть вызывающими.

Обе женщины некоторое время изучающе разглядывали друг друга. Верена чуть нахмурилась.