Алиенист - Карр Калеб - Страница 87

В среду вечером, проведя долгий первый день в подвале Министерства, я пришел в номер Крайцлера обсудить достигнутое. Управляющий Сент-Элизабет в жизни оказался таким же неприятным субъектом, каким представился в телефонном знакомстве, и Ласло был вынужден обратиться за помощью к Рузвельту, который в свою очередь совершил звонок своему другу в Министерстве юстиции, попросив его надавить на несговорчивого чиновника, дабы тот предоставил Ласло доступ к госпитальным архивам. В общем, Крайцлер убил на это практически весь день. Хотя ему удалось раздобыть список всех солдат, служивших на Западе и присланных в Сент-Элизабет по причине сомнительной душевной стойкости, общее расположение моего друга было далеко не радужным: герой первого письма из госпиталя действительно был солдатом, но родился и вырос на Востоке, и не служил нигде западнее Чикаго.

– Я полагаю, под Чикаго уже не появляются банды мародерствующих индейцев, – сказал я, пока Ласло внимательно изучал лист бумаги, на котором был выписан весь послужной список нашего подозреваемого.

– Вы правы, – тихо бросил Крайцлер. – И это весьма печально, ибо множество деталей указывает именно на него.

– Лучше на них особо не задерживаться, – сказал я. – У нас достаточно кандидатов. Пока что мы с Хобартом отсекли четыре дела с увечьями в Дакотах и Вайоминге – все совершены в периоды тесных противостояний сиу и армейских подразделений.

Крайцлер неохотно отложил бумагу и поднял голову:

– Дети фигурируют?

– В двух делах из четырех, – ответил я. – В первом две девочки убиты вместе с родителями, во втором – мальчик и девочка, сироты, зарезаны вместе с их дедушкой, который был их опекуном. Главная же закавыка в том, что в обоих случаях изуродованы только взрослые мужчины.

– Какие-нибудь версии выдвигались?

– Оба преступления, по всей вероятности, – результат карательных рейдов военных отрядов. Но в деле с дедушкой есть интригующая деталь. Все произошло в конце осени 1889-го около Форт-Кеога, когда распалась последняя большая резервация. В округе было полно недовольных сиу, в основном – сторонников Сидящего Быка и еще одного вождя, по имени… – я быстро провел пальцем по своим записям, – Красное Облако. В общем, на убитую семью наткнулся кавалерийский патруль, и лейтенант сначала возложил вину на кого-то из самых воинственных последователей Красного Облака. Но один из старослужащих возразил, что племя этого вождя в последнее время не проводило никаких карательных рейдов, а за погибшим дедушкой числилось немало конфликтов с агентами Бюро и армейскими чинами в другом форте – по-моему, Робинсон. Похоже, старик обвинил сержанта кавалерии из Робинсона в непристойных домогательствах к своему внуку. Как выяснилось, когда семью вырезали, подразделение этого сержанта как раз было откомандировано в Форт-Кеог.

До сего момента Крайцлер не обращал особого внимания на мой рассказ, но последние слова заставили его встрепенуться.

– А у нас есть имя этого солдата?

– В деле его не содержится. Впрочем, Хобарт собирается завтра еще порыться в Военном ведомстве.

– Хорошо. Обязательно утром телеграфируйте все эти сведения нашим детектив-сержантам. Детали потом.

После этого мы бегло прошлись по оставшимся делам, отобранным мною в подвале Бюро, и по разным причинам отсеяли их. Следом пришел черед длинного перечня имен, собранных Крайцлером в Сент-Элизабет, который через несколько часов свелся лишь к нескольким. В начале второго ночи я вернулся в свой номер, налил себе стакан виски с содовой и, даже не допив его, уснул прямо в одежде.

Утро четверга застало меня в уже знакомом подвале: я вновь погрузился в леденящие кровь истории о нераскрытых убийствах на фронтире. К полудню из Военного ведомства с неутешительными известиями вернулся Хобарт: кавалерийскому сержанту, отметившемуся в деле с убитым дедушкой, на момент описываемых событий было уже сорок пять лет. То есть в 1896 году ему должно быть никак не меньше пятидесяти двух, а значит, он слишком стар для нашего предполагаемого убийцы. По все равно имелся смысл отметить его имя и адрес (после ухода из армии он открыл галантерейную лавку где-то в Цинциннати), если вдруг мы ошиблись с возрастом.

– Извини, хороших новостей сегодня не было, – виновато сказал Хобарт, когда я все это записал. – Как смотришь на ланч?

– Воодушевленно, – ответил я. – Забери меня отсюда через час – думаю, я уже покончу с делами за 1892 год.

– Отлично. – Он уже направился к выходу – и тут хлопнул себя по карману, похоже, что-то вспомнив. – Да, Джон, чуть не забыл… Тебя только фронтир интересует, правильно? – Он достал из кармана сложенный лист.

– Правильно. А что?

– Да ничего. Странная штука… Нашел вчера вечером после твоего ухода. – Он кинул бумагу мне на стол. – Но это пустышка, наверное, место действия – штат Нью-Йорк. Тебе же с кровью надо?

Я уже вчитывался в текст.

– Что?

– На ланч – стейк с кровью? Есть одно прекрасное место на Холме. И пиво достойное.

– Отлично.

И Хобарт устремился прочь за хорошенькой архивисткой. прошедшей мимо моего стола. Через несколько секунд со стороны ближайшей лестницы до меня донесся негодующий писк юной особы, шлепок и сдержанный вопль боли. Старина неисправим, хмыкнул я про себя и откинулся на спинку стула, чтобы внимательнее изучить документ.

В нем описывалась любопытная история священника по имени Виктор Дьюри и его жены. В 1880 году несчастных нашли убитыми в их скромном жилище неподалеку от городка Нью-Полс в штате Нью-Йорк. Если верить выписке, тела были «самым грязным и дичайшим образом разодраны на кусочки». Преподобный Дьюри в свое время был миссионером в Южной Дакоте, где, очевидно, нажил себе врагов среди индейских племен. Именно такой вывод сделал констебль, составлявший документ: решил, что все это дело рук отряда озлобленных индейцев, посланного их вождем на Восток во исполнение чудовищной мести. Такая «дедукция» опиралась на письмо убийц, найденное на месте преступления: те якобы объясняли свои действия и утверждали, что забрали с собой сына убитой пары, с тем чтобы вырастить его в племени. Рассказ и впрямь был мрачноват – поимей он место дальше к Западу, данные бы нам пригодились. Я отложил бумаги, но уже через несколько минут поймал себя на том, что вновь перечитываю эти строки, раздумывая, не ошиблись ли мы с географией?… Впрочем, в итоге я решил, что разумнее будет обсудить это с Крайцлером, и на том листок перекочевал в мой карман.

Остаток дня принес с собой всего два дела, могущих как-то продвинуть наше расследование. В одном говорилось о группе детей, во главе с учителем жестоко зарезанных прямо на уроке в какой-то глухой школе; в другом приводилась история еще одной семьи, жившей в прериях и павшей жертвой некоего нарушенного договора. Осознавая, что две находки – весьма скудная плата за день под землей, я нацелился на отель «Уиллард», надеясь, что Крайцлеру сегодня повезло больше. Однако улов моего друга тоже составили всего несколько имен солдат, служивших в западных частях в искомый промежуток и переведенных в столичный стационар в связи с жестоким и нестабильным поведением. Обнадеживало, что у всех наличествовали те или иные лицевые увечья. Но из всего скромного списка лишь один человек проходил по возрасту – ему было около тридцати. Садясь за ужин, Крайцлер протянул мне документы, касавшиеся этого единственного кандидата, а я в ответ передал ему рапорт о деле Дьюри.

– Родился и вырос в Огайо, – сказал я, пробежав глазами находку Крайцлера. – Значит, должен был долго прожить в Нью-Йорке после демобилизации.

– Верно, – отозвался Крайцлер, разворачивая мой лист и нехотя глотая крабовый суп. – Но тут загвоздка в том, что из Сент-Элизабет его не выпускали до весны 91-го.

– Быстро выучился, – кивнул я. – Но это возможно.

– Кроме того, меня не впечатляет его травма. Длинный шрам через правую щеку, пересекает губы.

– Ну и что? По-моему, смотрится отвратительно.

– Но это очень похоже на боевое ранение, Мур, что не соответствует нашей теории о детской психической травме…