Колосья под серпом твоим - Короткевич Владимир Семенович - Страница 173

Алесь как раз расшифровывал тайнописное послание от Кастуся. Под горячим утюгом буквы стали зеленоватыми. Писали, видимо, лимонной кислотой.

«Звеждовский в Вильне создает организацию по руководству группами всей Белоруссии и Литвы. Будем собирать силы на будущее. Своих пока сдерживай от нежелательной горячности. Расширяй организацию и думай об оружии. Я тоже не трачу времени попусту. Объездил часть Слонимщины, был в Зельве и Лиде, в Гродне и Соколке. Создали центр по руководству Гродненской губернией. В нем Валерий, землемер Ильдефонс Милевич, Стах Сангин и Эразм Заблоцкий да еще Фелька Рожанский, хлопец немного с кашей в голове, но решительный. Пишет стихи. И по-белорусски. Но это дело десятое. Организация есть, вот что главное. Срочно напиши, можешь ли выслать две тысячи рублей. Есть возможность дешево купить партию оружия. Украденное интендантами еще в войну и потому дешевое. Правда, двустволки, а штуцеров немного, но и это хорошо. Желаю успеха, брат».

Алесь сжег письмо в камине. В этот момент взволнованный пан Адам вошел в комнату. Загорский, словно не замечая его, клал деньги в кошелек.

— Поедешь в Могилев, — сказал он Выбицкому. — Отправишь деньги вот по этому адресу пану Калиновскому. Моего имени не называй.

Выбицкий мялся:

— Княже…

— Случилось что-нибудь?

Адам осел, словно из него выпустили воздух.

— Бунт, пане княже.

— Какой я тебе пане княже?

— Бунт, Алесь. Восстали Браниборщина, Крутое и Вязыничи, — едва шевелил губами Адам. — Дорогой подняли две деревни Ходанского. Идут в Горипятичи бить с тамошней колокольни набат. Кричат много. Отказываются от уставных грамот и выкупа, не хотят быть временнообязанными.

Выбицкий побледнел еще сильнее и, взглянув на Алеся, вдруг сказал глухо:

— Присоединимся?

— Их сколько?

— Пока пять деревень.

— А округа?

— А округа — ваши деревни. В них нет бунта и, наверно, не будет, — признался Выбицкий.

— Ну вот и присоединяйся. Ах, не вовремя! Ах, дьявол! Кто там у них ядро? — спросил Алесь.

— Корчаковы хлопцы. Все вооруженные. А за ними толпа.

— Олух твой Корчак! — рассердился Алесь. — Он нападет да в пуще скроется, а людям потом что делать? Обрадовался, начал.

— С Корчаком идут близнецы Кондрат и Андрей. Батька Когут, как услыхал про это, кинулся за ними, чтоб удержать.

— Значит, умнее.

Что-то надо делать. Как-то надо удержать людей от крови, защитить от плетей, унижения, смерти. Пять деревень против империи! Какой бред! То слишком осторожны, а то… Нет, это надо остановить. Пусть восстают потом, когда восстанут все, когда возьмутся за оружие друзья.

— В Могилев поедешь, — сказал Алесь. — Отошлешь деньги, а Исленьеву передашь вот это.

Он быстро написал несколько слов.

«Граф, — прочел Выбицкий, — Корчак с людьми идет на Горипятичи. Всеми силами попытаюсь сделать так, чтоб не пролилась кровь. Обещайте мне словом дворянина, что добьетесь у губернатора, чтоб не карали невинных сельских жителей. Они невиновны. Знаю из надежных источников. Молю вас и сам сделаю все».

Выбицкий покачал головой и положил бумажку на стол.

— Я не повезу в Могилев донос, князь. Придет войско.

— Я не посылаю доносов, пан Адам, — жестко сказал Алесь. — Отправляю это письмо именно потому, что придет войско.

— Н-не понимаю.

— Войско придет из Суходола, а не из Могилева. И с войском — Мусатов. Людей раздавят еще до того, как из губернии придет ответ. И потому это не донос. Я не хочу, чтоб лютовали над народом, и делаю попытку реабилитировать его. Корчак уйдет в лес, а люди, Выбицкий? Неужели вы думаете, что слово самого богатого хозяина в оборону мужиков ничего не значит?

— Ну?

— Ну и вот. Я не хочу, чтоб расстреливали и хлестали плетьми. Не хочу расправы. Попытаюсь чем-то помочь. А Исленьев сделает так, что расправа не будет жестокой.

— И это вас называли красным?

— Я и есть красный. Но я не хочу, чтоб красные преждевременно пролили красную кровь. Пре-жде-вре-мен-но.

Выбицкий покраснел.

— Я отвезу письмо, — сказал он. — Простите меня.

— Буду весьма обязан, — сказал Алесь. — Возможно, это спасет и мою шкуру.

Эконом прятал в карман кошелек.

— А может, не рисковать?

— Нет, — сказал Алесь. — Спешите, Выбицкий. Я поеду без оружия. И те, и другие смогут сделать со мной, что захотят.

Он поспешно собирался. Приказал Логвину оседлать Ургу. Накинул плащ. В саквы приказал положить бинты, корпию, йод.

Минут через тридцать после того, как эконом вылетел со двора, Алесь сошел по ступенькам.

— Может, надо за помощью? — спросил Халимон Кирдун.

— Не надо. Будь здоров, Кирдун.

Он тронул коня со двора, ощущая удивительную звонкую пустоту, заполнившую все тело. Так бывало всегда перед опасностью: состояние, похожее на восторг или легкий хмель.

«Ах, всадничек ты мой на белом коне! — иронизировал он над собой. — Ах, головушка ты глупая! Избавитель, видите ли…».

Но не скакать в Горипятичи он не мог.

XVII

Люди шли уже вечер и ночь. Ночью багрово-красные, освещенные заревом, днем как будто обычные, только в глазах оставались отблески огня и ночь. Началось с того, что в Браниборщину привезли уставные грамоты. Перевели в деньги оброк, разложили уставную сумму на все дворы, подсчитали, сколько пойдет на каждую следующую десятину земли. Поскольку каждая следующая стоила дешевле, хуже всего пришлось беднякам, которые не могли много купить.

Шестипроцентный годовой взнос и выкуп были такими, что не осилить.

Браниборцы подумали немного и сказали сами себе: конец, лучше панщина, лучше прежнее рабство.

Удивляла жестокость царской воли. Загорский и Раубич, паны, освободили своих более выгодно. Поначалу думали — обман, а вот тебе и нa. Получили. Алесь и пан Ярош сразу выиграли в глазах людей.

А потом кто-то пустил слух, что манифест подменили, а Раубич и Загорский знали, мол, о настоящем манифесте и не посчитали возможным идти против царской воли. Недаром князь в Милом во время чтения глаз не мог поднять от стыда. Но против остальных идти, видимо, не рискнул. Только сам решил не брать греха на душу, освободить «по-царски»!

Мужики отказались от уставных грамот. Эконом Браниборского начал угрожать.

И тут появился Корчак с людьми. Смотрел в толпу безумными черными глазами, говорил непонятное:

— Не мог царь дать такую волю. Настоящая воля за семью печатями. В ней для всех сыроядцев смерть. Царь приказал волю вилами брать. Он за свою жизнь боится. Но если пойдете панов бить, возрадуется его душа.

Марта с Покивачевой мельницы (многие знали ее по тайным моленьям) глядела огромными глазами, и в них безумие и неистовство.

— Правду говорит Корчак! Сама от странников чула! Растет белый конь! Если не поддержите его, в аду вам быть! Божьего жеребенка продадите — не видать вам счастья!

Люди слушали. А Марта кричала:

— Матерь божья из бывшей Олейной брамы плачет. Волосы у нее посивели и дыбом встали. Мертвых деточек видит. Продали их батьки.

Зрачки Марты расширились на весь раек и трепетали.

— Бог, бог сказал! Будет выдавать брат брата и батька сына на смерть; восстанут дети на батьков и поубивают их, и будут вас ненавидеть за имя мое, но кто вытерпит до конца, спасен будет.

Мужики, конечно, не верили. Дело было не в воплях Марты. Просто жить стало невыносимо, а вопли придавали положению необходимый оттенок жути и величия.

— Кровью река поплывет, если не заступитеся!

— Глядите, хлопцы, — сказал Корчак. — Не пойдете с нами — один пойду. Вам потом стыдно будет.

В это время подошли вязынические. Их привел тот самый Брона, что когда-то разрезал веревки на руках Раубича. Огромный, с английским штуцером в руках, он пришел под общинный дуб и проронил лишь несколько слов:

— Странник один говорил, паны попов подкупили. Попы настоящую царскую волю в церквах сховали. На престоле под сукном лежит.