Охота на привидений - Кораблев Артем - Страница 35

Антон ростом невысок был, да силен очень. Он протопопа себе на спину взвалил и в деревню понес. А дальше уж, как там что вышло, я плохо знаю. Вот.

Отец Михаил тем же днем умер. Антонина, Сережкина бабушка, тогда с ним сидела. А внучек у нее, вишь ты, какой удался, вон чего сегодня понатворил.

— И что ж, тетя Дуня, — спросил седой полковник, который слушал свою родственницу, открыв от изумления рот, — эта икона с тех пор все это время у тебя и была?

— А у кого ж? В той самой комнатке куда я ее отнесла, там все это время и простояла. Только я сначала-то ее под матрас перепрятала, а уж потом, когда похоронка на Лешку пришла, тогда и достала. И тоже еще не сразу.

— Так ты что, теть Дунь, еще и в Бога веришь? — не переставал удивляться Пал Палыч.

— А чего ж в Него, Пашенька, не верить, когда Он есть, — просто ответила баба Дуня.

— Ну, ну-у — только и смог произнести Пал Палыч, в изумлении покачав головой.

Но баба Дуня сама продолжила:

— Я ведь верующей не сразу стала. Казалось мне с детства, что Бог, может, и

есть. Только все мне, кроме матери, обратное говорили. Да и мать все только наедине, полушепотом. И Алешка мой в Бога не верил тоже. А как его убили, я дней пять просто проплакала. Месяц всего-то мы с ним перед войной и пожили. Почему-то, когда я его провожала, все мне казалось — вернется. А его очень скоро убили. В сентябре уже и похоронка пришла. Только я не хотела тогда в смерть его верить, достала икону и стала молиться, чтобы он домой живой вернулся. Или просто хотя бы в живых остался. Молитв никаких не знала, я их и сейчас мало знаю, а все молилась, как Бог на душу положит. Так молилась, так молилась, а он уже убитым был.

Да еще и за брата я молилась, за твоего отца, Паша, он ведь тоже тогда на фронте сражался, с начала войны. Не знаю уж, моими ли молитвами, только отец твой живой вернулся. Контуженный, но живой. Хотя его-то уж точно должны были убить, от самой границы все отступление наше прошел. И потом до конца сорок третьего все на фронте. Только после контузии его в тыл направили.

А потом я у матери Евангелие взяла и стала читать. Читаю и плакать мне хочется, потому что, как там написано, так и хочется, чтобы люди все жили. Посмотрю вокруг, а тут война, и до войны тоже нехорошо люди друг с другом поступали. А Господь-то совсем другое завещал. Читаю и вижу, что так жить и надо. Тогда, наверное, и поверила. А что меня в деревне все ведьмой считали, знаю. Мне это только на руку было, никто и подумать не мог, что икона у меня спрятана. Я ее все хотела в церковь отнести, да отец Михаил меня о другом просил, вот я и ждала. Баба Дуня замолчала.

— А капкан, — спросил дядя Егор, — капкан ты от воров, что ли, поставила?

— Да и не думала я о ворах-то. Говорила же я тебе, просила: поставь мне капканы на енота, он к утке моей и курам подбирается. А ты: нет да нет. А он все бродит, паразит, вокруг курятника и вокруг дома шастает. Наследил всюду. Пришлось самой как-то что-то делать. У меня в сенях от отца еще два капкана осталось. Заржавели все. Сколько лет им. Еле раскрыла, с топором по полчаса с каждым мучилась. Потом пошла и поставила. Один подле курятника, второй под окошком, он там больше всего наследил. А на Сережку ставить я и не думала. Знала бы, что полезет, так и эти бы убрала. Разве ж можно на человека, как на зверя, капкан ставить?

— Да они же на волка, тетя Дуня, капканы-то твои, — засмеялся Пал Палыч. — Как ты в них енота хотела ловить?

— А мне, что на волка, что на енота, я на них никогда не охотилась. Откуда я знаю? Какие были, такие и поставила. Других-то нет.

— И не надо, — сказал Егор Дмитриевич. — С капканом и на зверя охотиться нечего, особенно в этих местах. Как зверь-то в этих железных тисках перед смертью мучается. Все равно ставят, не капканом, так петлей давят. Я такую охоту не люблю. Какая это охота, когда зверя только мертвым и видишь.

— А как это петлей? — спросил тогда я, мучимый новым подозрением.

— Петлю на зайца обычно ставят, — пояснил мне дядя Егор. — Зайцы, они по одним и тем же тропам ходят. Вот найдет охотник такую тропу и поставит невысоко над землей петлю из проволоки. Косой через нее прыгнет, а петлю вокруг него и захлестнет. Чем больше рвется, тем туже затягивается. Жестокая ловушка, зверь в ней еще больше, чем в капкане, страдает.

"Вот почему Сергей еще в лесу зайца того ободрал, — догадался тогда я, — дяди своего боялся. Косого в петлю они с Юркой поймали, поэтому и шкура у него на ногах была рваная". Но я смолчал, не стал сообщать дяде Егору этой новости. Зачем его еще больше расстраивать? А Юрка с Сергеем и так свое получили. Один из них даже сам в капкан угодил. Вместо этого я еще спросил о том, что никак до конца уяснить не мог:

— Дядя Егор, а почему Сергей так уверен был, что икона осталась в Ворожееве?

— Наверное, тут и моя вина, — нехотя отозвался Егор Дмитриевич. — Я ему тоже об иконе рассказывал. А сам многое от Антонины слыхал, его бабки, а моей тетки. Может, и она ему что-то рассказывала. Антонина ведь с отцом Михаилом в последние минуты рядом была, когда он Богу душу отдавал. Отца Николая и дьякона в правление сразу уволокли, едва узнали, что икона пропала. Антонина одна с умирающим осталась и слышала то, что другим было неведомо. Она мне под старость рассказывала, что отец Михаил вдруг на кровати перед смертью сел, сразу ее узнал и говорит: "Антонина, это ты? Знаю, что ты. Ты слушай и другим передай. Запомните, пока икона Божьей Матери в Ворожееве, граду сему не будет конца. Хоть и погибнет он, но возродится, когда Образ Святой в храм возвратится на место его. Только время должно пройти. Запомните, икона здесь, с вами, не выдавайте ее. Все само собой сделается. И я, чтобы никто не нашел до поры, тайну в могилу возьму".

Скоро он умер. Икону не нашли. Антонина-то хорошая тетка была, но язык не могла вечно за зубами удержать. Пока следствие шло, молчала. И потом долго еще, но в конце концов разболтала кое-кому из родных. И мне тоже, когда уже старой была. Вот и пошли тогда слухи по Во-рожееву, что поп икону с собой в могилу унес. И я тому верил. И Сергей тоже, видимо. Может, я ему эту уверенность и внушил, а может, и Антонина. Только теперь-то уж все равно.

— Это понятно, — вмешался папа, — понятно, почему они могилу раскапывали, а вот почему они по домам шарить стали?

— Так ведь поп-то сказал, что икона осталась в Ворожееве, — высказал свое предположение я.

— Ну, допустим, — не унимался мой отец, — это тоже кое-что объясняет. Но почему они начали с пустующих домов, а закончили этим, если в конце концов почти уверены были, что икона именно у вас, Евдокия Петровна?

— Ну уж не знаю, — ответила на это старушка.

— Вас милиция после этих дел не беспокоила? — спросил ее тогда папа.

— Как не беспокоила? Беспокоили. Антон-то ведь рассказал, где протопопа нашел. Правда, про меня не сказал ничего, не знаю уж и почему. Но и меня, и соседей моих, в чьем доме теперь ребята живут, — баба Дуня кивнула на реставраторов, — всех нас допросили. Соседи-то и не знали ничего, спали. А я сказала, что в коровнике была. Когда шла туда, вроде бы видала, что пьяный на другой стороне улицы валяется, но сказала, что не подходила. А в коровнике меня видели, подтвердили, что я туда раньше всех пришла. Вот от меня и отвязались, расспросили еще пару раз да и отвязались. Да и на отца Михаила, что он икону унес, тоже не думали. Он ведь болен был, а церковь была заперта и ключей у него не было. Больше на отца Николая грешили и на дьякона. Их в район увезли, и уж потом мы никогда их не видели. Не знаем, живы ли. Правда, попадья-то отца Николая сказывала, что он жив. И сама к нему через месяц куда-то с детьми уехала. Что с ними дальше стало, никто у нас не ведал.

Было уже далеко за полночь, когда закончилась эта беседа, мы доели бабы Ду-нины блины и разошлись по домам. Утомленная хозяйка давно уже клевала носом.

Прощаясь с нами, Игорь и Володя все сокрушались, что так и не увидели иконы и не знают ее мастера, однако все же надеялись, что их, как специалистов, вызовут при оценке ее. Честно говоря, я тоже плохо рассмотрел в меркнувшем свете ноябрьского дня эту священную реликвию, когда папа развернул посреди заснеженного поля полотенце, которым Сергей с Юркой замотали икону. Мы обменялись с реставраторами телефонами и обещали сообщать друг другу все, что нам станет еще известно о судьбе образа.