Войку, сын Тудора - Коган Анатолий Шнеерович - Страница 180

Сучава же, как назло, держалась. Несколько новых приступов ни к чему не привели. Длиннющая насыпь, когда ее закончили, тоже не решила дела; выстрелы из двух больших орудий, которые по ней подвели ко вратам, обрушили створки, но только для того, чтобы за ними обнаружилась сплошная стена, коею защитники крепости замуровали въезд. Ядра вязли в белом камне новой стены, как во всех поясах твердыни, не выламывая в нем бреши. Орудия пришлось отвести.

В лагере не было нехватки в воде, несмотря на великие зной и сушь, — река протекала почти по его середине. Но голод и жара все больше донимали аскеров Мухаммеда. Воинами все больше овладевало безразличие, неверие в успех похода; люди были теперь готовы сутками валяться в палатках в тяжелой дреме, просыпаясь лишь для еды.

Султан знал, как опасно отупение и вялость, вторгшиеся в ряды его газиев. Султан-сераскер затевал поэтому безуспешные приступы, заставлял воинов кирками дробить скалы под крепостью. Играл турецкий оркестр, били бубны; в лагере устраивали состязания силачей, свое искусство показывали жонглеры и фокусники. Расшевелить, однако, полуголодных воинов было все труднее. Гораздо охотнее, чем к разнузданным звукам метерхане, люди прислушивались к слухам, все более тревожным и пугающим. Говорили о мертвецах с посиневшими лицами; о первых жертвах объявившегося в армии морового поветрия; о том, что дикие жители здешних лесов поголовно колдуны и волшебники, насылающие на муджахидов ислама болезни и смерть, что вода в Сучаве отравлена медленно, но неотвратимо действующим ядом. Эти речи карались вначале плетьми, потом — отсечением языка, наконец — смертью на колу. Но люди продолжали шептаться в шатрах, за трапезами, у вечерних костров. И шепот их становился все более зловещим. Говорили, будто визири и паши обманом завлекли повелителя осман в здешние гибельные места, чтобы армия и сам султан погибли от голода, болезней и злых чар, насылаемых на правоверных презренными ак-ифляками.

Леса также мучили турок великим соблазном. Из турецкого стана слышался шум листвы, пение птиц, журчание свежих ключей. До крайних палаток порой докатывались волны лесной прохлады. Кодры из пыльного и жаркого лагеря казались земным раем, и многие вначале, презрев все запреты, отправлялись под их изумрудную сень. Но редко кто-нибудь возвращался из таких прогулок. Турки окончательно поняли, что леса Молдовы, пожалуй, коварнейшая из всех ловушек, приготовленных для них в этих землях природою и людьми. И не поддавались более искушению.

Войку смотрел, как уходят вдаль ряды неисчислимых палаток и шатров турецкого стана, вытянувшегося вдоль долины. С ветки дуба, растянувшего над их головами полог густой кроны, в траву перед ним шлепнулась крупная белая гусеница, и тут же к ней со всех сторон заспешили мелкие черные муравьи. Точно так же, подумалось витязю, в самом сердце его родины лежала теперь толстая, прожорливая гусеница иноземных полчищ. И, словно муравьи, со всех сторон торопились к ней отряды, четы и стяги хозяев края, чтобы кусать непрошенную гостью, откусывать от нее клочки, пусть и малые, кромсать ее тело и дробить, не давая насытиться соками родной земли, иссушить ее и навсегда обесплодить.

Рядом с Войку лежал, задумчиво покусывая травинку, Негрул. Заметив, в какой оборот попала белая гусеница, цыган отогнал мурашей былинкой и, осторожно посадив на лист неудачницу, водворил ее обратно, на дерево.

— Пускай живет, — со вздохом сказал молодой войник.

— Шли вы, значит, из Мадьярщины, — продолжал Войку прерванный разговор. — Где же он вас настиг?

— Неподалеку от Коломыи, — молвил Негрул. — Стали мы табором у ручья, и тут он прискакал. С сотней конных холопов, все с оружием. А что у нас? Топоры да молотки. Кто стал противиться — тех сразу порубили, еще троих засекли до смерти плетьми, чтобы страху нагнать; булибашу повесили. Потом велели запрягать, погнали в Молдову, к маетку пана…

— Если тебе так легче, говори со мной по-венгерски, — сказал на этом языке Чербул, видя, что Негрул еще с трудом подбирает слова.

— Нет, пане сотник, — покачал головой цыган, — хочу как следует научиться по-вашему, по-молдавски.

— Зови меня Войку, как все в чете.

— Хорошо, Войку. Пригнали, значит, весь табор к маетку пана, посадили на землю, заставили выкопать себе землянки. Начали мы пахать, рубить лес, работать на хозяина. Земли-то у него — неоглядные, вокруг — верховая стража днем и ночью, чтобы никто не сбежал. Прошла неделя, две, и приметил пан у колодца жену мою Мару, забрал в опочивальню. Как натешился, подарил другу-приятелю. Друг у его милости такой, ликом красный, вроде всегда пьян, и ходит во всем бесерменском, словно турок.

— Пан Ионашку Карабэц, боярин великий, — сказал Негрул. — Приятель его — Гырбовэц. А что? В войске нашем их нет.

— Нет, конечно, — усмехнулся Войку. — Так что потом?

— Потом Гырбовэц натешился, отдали мою Мару начальнику над холопьями ратными. При нем и живет. И началась война. И собрал пан нас, цыган, отобрал молодых и сильных с десяток, посадил на коней, дал дубины и луки. Сначала подвел сотню к полю, где государь-воевода сразился с османом. Перед боем — увел. Тогда мы, цыгане, сговорившись, поднялись ночью, тайком, чтобы в войско к князю податься. Только люди боярина уследили, окружили нас. Посекли саблями всех, один я спасся. И вот…

«И вот он здесь, бедняга, — подумал Чербул. — Может, встретит еще Карабэца, отомстит за свои несчастья и позор».

Как же быть человеку со своей любовью, с этим ранимым и хрупким бесплотным существом — в сем мире зла, где женская краса и нежность — добыча и товар? Скольким было мало жизнь отдать, чтобы ее защитить? А если добыча — не только краса и нежность, но также богатство и знатность, древний и славный род, чей герб не зазорно взять и королю? Как было с его Роксаной?

Жаром обдало Войку при мысли о той, о которой старался не думать, ибо в эти дни не принадлежал ни себе, ни даже ей. Да не совладал с собой, устремился душой за Ойтуз, на северо-запад, где горели на солнце шпили и кресты Брашова, где осталась его милая. Что с нею, как она? Старый рыцарь капитан Германн обещал ей каждодневную защиту и заботу. Но разве не хранил ее он сам, защитник и супруг, да чуть было не упустил, не утратил вместе с жизнью! Разве не мог увидеть ее, бесподобную, другой могущественный похититель, почище и посильнее Цепеша? Где он теперь, кстати, чудовище Дракула? Говорили, что круль Матьяш послал его в Мунтению с войском, воевать против турок и их вассала Лайоты. Не посмеет ли Цепеш, боящийся разве что своего отражения — самого Сатана, не решится ли нарушить приказы и запреты круля Матьяша и вернуться в Брашов?

Впрочем, нет, Войку может быть спокоен. Его жена — в мирном, благополучном городе трудолюбивых, добропорядочных немцев. Под защитой и опекой старого рыцаря, величавых отцов города. С ней — землячка-феодоритка, могучая дочь крымских готов, о которой сейчас, наверно, грезит, лежа с ним на опушке леса, храбрый Клаус, вооруженный теперь доброй пищалью, добытой у врага. Войку должен быть спокоен и тверд и думать только об иноземце, топчущем и поганящем его землю, о том, как сразить его, прогнать. Ибо с тех мест, где кончается долина Сучавы, ветер несет хлопья сажи и гарь далеких пожаров. Ибо его Молдова лежит в развалинах и пожарищах, и носят еще татары, османы, мунтяне на копьях тела младенцев, чтобы навсегда поразить ужасом его народ.

Войку увидел, как ворота лагеря с их стороны распахнулись. На пыльный, раскаленный, несмотря на раннее время, хотинский шлях выехал десяток всадников на отличных скакунах. За ними — еще отряд воинов, в которых наметанный глаз молодого сотника узнал соседей-мунтян. Следом — еще один, конники в панцирях — джебели, затем — сипахи в богатых одеждах, под которыми поблескивали кольчуги, с татарскими луками за спиной. Отряд за отрядом выходил из лагеря; наконец быстрым шагом потянулась за конницей белоклобучная колонна янычар с пищалями и копьями, с арбалетами для стрельбы железными дротиками. Между отрядами ехали важные, бородатые беки, сопровождаемые молодыми алай-чаушами. Последними выехали и поскакали вперед, обгоняя белюки и алаи, конные разъезды татар и мунтян. Это было уже целое войско, тысяч семь или восемь быстрым маршем двинувшееся к неизвестной цели.