Знамя любви - Карнеги Саша - Страница 39

Однако Пугачев не стал умываться, не притронулся к пище и даже не поцеловал Казю. Он до краев налил в кружку водки и выпил ее одним глотком. Налил заново и вновь осушил одним духом. Он утерся ладонью и посмотрел на нее покрасневшими глазами, проведя языком по черным потрескавшимся губам.

– Ложись на лавку, – грубо приказал он.

От запаха его немытого тела Казю едва не вырвало; она пыталась сопротивляться, но он в ярости сорвал с нее всю одежду.

– Нет! Не сейчас! Сначала умойся! – не обращая внимания на ее протесты, он опрокинул ее навзничь. Борода Пугачева кишела множеством вшей, которые немедленно устремились на Казю. Наконец, с блаженным, протяжным стоном он привалился к стене.

– Казак не могет без бабы.

Он дотянулся до кувшина и выпил воды. Запекшаяся кровь под его отросшими ногтями вызвала у Кази острое отвращение. Она соскочила с лавки и закуталась в одеяло. Сейчас, когда Пугачев был похож на вылезшего из берлоги зверя, она не хотела, чтобы он видел ее обнаженной.

– Скучал я по тебе, Казя, скучал, – Пугачев зевнул. – Бывало, лежишь ночью под звездами... – он не договорил и громко с присвистом захрапел.

Казя посмотрела на него с презрением. Настоящий мужчина относился бы к ней с уважением и нежностью, а для этого дикаря она была обыкновенным вместилищем его неуемной, животной похоти. Она старательно смыла с себя всю грязь. До тех пор пока ее тело не увянет, она будет вожделенным плодом для всех мужчин. И все же, она наслаждалась утехами плоти и не отделяла их от любви. Без них любовь была бы слишком скучна.

Она оделась и пошла к речке, где долгое время пыталась прийти в себя. Постепенно мерное журчание воды и чириканье птиц смягчили ее боль и обиду.

– Я присяду рядышком?

Казя встревожено оглянулась. Она не услышала, как к ней, тихо ступая босыми ногами, подошла Поля. Казя подвинулась, девушка села на траву и безмолвно стала смотреть на реку. В степи заливисто перекликались перепела.

– Мы сговорились венчаться после похода, – сказала, наконец, Поля.

– Христан? Поля кивнула.

– Как жаль, – Казя обняла ее дрожащие плечи. Ее собственные заботы внезапно показались ей пустяковыми.

– Господи Иисусе, – Поля заплакала.

– Не плачь, – убеждала Казя, – слезами горю не поможешь.

По ее щекам тоже струились слезы. Сначала она плакала из сочувствия к Поле, но потом поняла, что жалеет саму себя и оплакивает свою жизнь, которая сложилась бы совсем иначе, если бы ее не похитили турки.

– Не увижу я его боле, – рыдала Поля.

– Поверь мне, я знаю, каково тебе, – сказала Казя и смахнула с глаз слезы.

Они обнялись и зашагали вдоль берега, тихо переговариваясь.

По обычаю, вслед за большим походом следовал большой праздник. После долгих недель лишений, сушеной конины, кумыса и сырой земли вместо теплой печки казаки хотели музыки, еды и напитков в огромном количестве. Но еще больше им хотелось женщин. Они хотели видеть своих жен наряженными в лучшие платья; они хотели плясать с ними, обнимать их, шутить с ними, а затем всю ночь до изнеможения любить их.

Наталья Ушакова, запыхавшись, ворвалась в их хату.

– Казя! Ты готова? – она закружилась по комнате, шурша многочисленными юбками. – Там пляшут уже и...

– Ты иди, Наталья, а мне что-то не хочется, – Казя сидела на лавке, причесанная и одетая.

– Ну что ты, право, чудишь? Вставай-ка, пойдем. Казя потрясла головой. Наталья села с ней рядом.

– Опосля скучать будешь. Аль зря нарядилась? Казя со слабой улыбкой посмотрела на свою искусно расшитую кофту и широкую красную юбку...

– И Емельян, поди, осерчает.

– Думаешь, он без меня веселиться не станет? – Казя иронически рассмеялась.

– Ты молодая, – сказала Наталья, дергая ее за рукав, – пригожая. Веселиться тебе сам Бог велел. А ты, сердешная, извелась вся.

Сквозь приоткрытую дверь в горницу проникали слабые отзвуки праздничного веселья. Против своей воли Казя обнаружила, что ее ноги притопывают в такт цимбалам. Она взглянула на колыбель. Наталья была права: что толку грустить, когда ничего не вернешь. И то правда, что она молода и красива. Казя бесшабашно вскочила и прищелкнула каблуками новых сапожек.

– Чего мы сидим, Наталья? Пойдем быстрее, пока всю брагу не выпили.

Девушки вышли на улицу и торопливо устремились на луг, к мерцанию трех огромных костров, около которых наперебой наяривали цимбалы и домры. Отовсюду на луг стекались станичники. Все были веселы и дружелюбны. Даже злейшие враги в этот вечер приветливо улыбались друг другу. Это был самый заветный вечер в году: последний праздник перед наступлением зимы.

Высокие языки пламени шипели от жира, который капал с нанизанных на вертела бараньих туш, и вздымались высоко к небу. Было жарко и тесно.

Девушки все ближе и ближе подходили к лугу. Вокруг костров мельтешили люди. Поддавшись заразительному влиянию этого удивительного вечера, Казя не выдержала и припустила бегом. Рядом с ней бежала смеющаяся Наталья.

– На луг! На луг! – разноголосый хор подбадривал опоздавших.

– Батюшки-светы, графиня пришла... – подвыпив, казаки часто ее поддразнивали. – Спляши с нами, графиня... иди к нам, Казя.

К ней тянулись руки разгоряченных водкой казаков, но она, улыбаясь, ловко от них увертывалась.

– К нам... К нам...

Плясуны, подпрыгивая, как кузнечики, кружились в неистовом гопаке. Выбивали дробь пятки, как волчки кружились тела, по вытоптанной земле звонко шлепали мозолистые ладони.

– Иди к нам...

Все казаки дружно оборачивались и провожали ее восхищенными взглядами; Казя долгое время не появлялась на людях и сейчас казалась прекрасной, как никогда. Самые красивые казачки оставались в тени ее благородной осанки и выразительных глаз.

– Панночка, давай на звезды посмотрим, – крикнул молоденький казачок, пытаясь обнять Казю за талию.

Она чмокнула его в щеку, вырвала у него из рук кружку с водкой, запрокинув голову, осушила ее и, пританцовывая, удалилась. Ее природная живость, затаенная на протяжении бесконечного лета, теперь неудержимо стремилась наружу.

– Оставайся с нами, – потные краснолицые казаки, отпихивая друг друга, предлагали ей чарки. Казя опять выпила, ловко выскользнула из объятий рыжего бородача и направилась к третьему по счету костру рядом с избой Аксиньи.

– Эй, Казя, куда поспешаешь? Ажио и не поручкаешься? – услышала она голос Дмитрия Бородина и остановилась.

– Любо на тебя посмотреть, дивчина. Будет сохнуть, веселись, Казя!

Атаман и сам веселился. С побагровевшим лицом он, икая, бродил среди своих станичников, а в его густой бороде светилась добродушнейшая улыбка.

– Славный вечерок выдался, – повторял он, – славный вечерок.

С полдюжины стариков схватили его под руки и уволокли к своему кагалу под высокой осиной, где собрались старейшины Зимовецкой станицы.

Казя пошла дальше. Женщины угрюмо смотрели ей вслед и бдительно поглядывали на мужей. В станице хорошо знали, что после смерти сына между Казей и Пугачевым оставалось очень немного любви. Пока Казя сидела дома и горевала над пустой колыбелью, бабы были спокойны. Но теперь она вновь жгла казаков своими влажными взглядами. В тени, за кругом света от яркого пламени, притаилась Сонька Недюжева. Скрестив на груди руки, она пристально наблюдала, как ее соперница присоединилась к собравшимся около костра людям. Это был третий по счету костер, и стоило Казе подойти к нему, как окружающие его люди умолкли.

– Шапки долой, ваше высокоблагородие явилось, – прозвучал неприязненный голос Ольги Чумаковой.

– Сука бесстыжая, – сказал кто-то за ее спиной, и эти слова хлестнули ее, как плетью.

Застигнутая врасплох, Казя огляделась вокруг себя. На ее губах застыла улыбка. Она начала замечать лица своих врагов и тех, кто был бы рад видеть ее униженной: женщины, которые с радостью выцарапали бы ей глаза; мужчины, которые были злы, оттого что не могли обладать ею. Она попятилась назад, но Фрол Чумаков преградил ей дорогу.