Зеркала (СИ) - Ермакова Мария Александровна - Страница 47

Послышался стук копыт.

— А вот и моя помощница! — сказал Аф и отошел в сторону.

Инвари поднялся.

На него смотрели черные чуть раскосые глаза, в глубине которых бился дикий огонек. Распущенные, с Посвящения не знавшие ножниц, волосы до пят, словно соболиный плащ скрывали фигуру и одеяние высокой девушки. Даже не видя серебряного медальона с изображением единорога на ее груди, Инвари понял, что перед ним молодая ведьма.

Он изящно поклонился.

— Госпожа…

— Почему не хочешь врачевать? — последовал холодный вопрос.

Чувственный низкий голос привык подчинять. Инвари уже не сомневался, что большинство мужчин лагеря мечтает о ней темными ночами.

— Я всего лишь Странник Ордена дэльфов! — нейтрально ответил он, предчувствуя ее враждебность. — И Тайной не владею.

— Это Гроза, — представил ее Аф. — Несмотря на то, что молода — очень перспективная ведьма!

— Я заметил, — Инвари улыбнулся ей, стремясь преодолеть отчужденность. — Рад познакомиться!

Она презрительно скривила яркий рот. Казалось, сок осенних ягод заставил его алеть, и осекла резко:

— К чему эти любезности, монах, мы не при дворе! Иди за мной, там мертвые ждут обряда.

Затем развернулась, колыхнув черную реку волос, и быстро вышла. Инвари недовольно проводил ее взглядом. Как она смеет с ним так обращаться? Простая деревенская ведьма!

— Обожглись? — насмешливо поинтересовался Аф.

— У нее плохое настроение?

— Хуже, Один — плохой характер. Идите-ка за ней, а то она устроит вам выволочку!

Инвари презрительно пожал плечами.

— Очень рад был познакомиться с вами, Аф! — искренне сказал он. — Вы — первый флавин, которого я встретил в своей жизни!

— Все легенды когда-то сбываются! — улыбнулся тот.

Под утро следующего дня раненый юноша скончался. Аф и Гроза, пошатываясь от усталости, вышли вдохнуть свежего предрассветного воздуха. Всю ночь они пытались делиться с умирающим своими жизненными силами, но этого оказалось недостаточно. Раны были слишком обширны и глубоки, да и испуганное сознание молодого следопыта, сломленное страхом пережитого и болевым шоком, не захотело вернуться.

Узнав об этом, Инвари ощутил болезненную судорогу души, словно его ударили ножом в солнечное сплетение — так велико было сожаление об утрате. Однако он ожидал его. Он тоже всю ночь не уходил из лазарета — ухаживал за единственными тремя выжившими следопытами из того же отряда, и все это время в глубине души теплилась надежда, что юноше не дадут умереть. Надежда теплилась. Но твердая уверенность в обратном плотно засела в сердце. И когда он увидел его прикрытое плащом тело — мальчика, которого не знал, голоса которого ни разу не слышал, простого смертного — удивления не было в его глазах. Но мысль, что ОН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО МОГ БЫ ЕГО СПАСТИ, впервые причинила такую невыразимую боль, что он бросил все и ушел в папоротники к реке. Сел на берегу, сжав голову руками.

Еще вчера он благословлял в Последний путь шестерых убитых у Короткого брода, с таким видом, словно провожал мертвых всю жизнь. Следил за вспыхивающими в полуденном воздухе знаками, и жалости не было в его сердце. Все случилось так, как случилось — такова их судьба. Но и тогда уже скребло изнутри воспоминание о воспаленном лице юноши, лежащего у самых дверей — чтобы легче было выносить — юноши, жизнь в котором еще теплилась. Он мог вытащить его из мира теней, отогнать кошмарные сны, вернуть солнце и смех любимой, радость побед и горечь поражений, все то, что Живущие почитали за жизнь! Но он не мог преступить Закон! Возможно, именно поэтому его Сила и не проявила себя. Этот запрет слишком глубоко проник в его разум!

Обладание Искусством и Сталью давало многое, если не все. Обладание Силой давало ВСЕ. Инвари никогда не стремился к власти, как некоторые его честолюбивые братья. Не стремился он и постигнуть тайны мироздания — что тоже являлось одним из видов честолюбия — как другие. Однако, оказавшись в Академии с младенчества, он впитал ее атмосферу, как губка. Ее существование стало его существованием, ее законы — законами его жизни, и потому Закон Испытаний казался ему доселе таким же естественным, как белоглазость Мастеров. А невыполнение его — таким же странным, как и то, что у жителей Ветры, как и у него самого, радужки глаз были карими, серыми, да какими угодно, только не белыми. Но вот, внезапно, пресловутый Закон обернулся своей тайной стороной, и он увидел дорогу к Мантии Мастера такой, какой она могла стать — усеянной трупами людей, которым он не смог, нет, НЕ ЗАХОТЕЛ помочь.

Каждый глоток воздуха давался ему с неимоверным трудом. Он бы заплакал, если бы знал, что такое слезы!

Долго, очень долго просидел он неподвижно на берегу, под мирное журчание воды. Вода несла мимо листья, палочки и другой лесной мусор, длинные узкие плети побуревших к зиме водорослей колыхались, извиваясь по дну, словно пытались догнать течение. Следя за тщетой их завораживающего движения, он, наконец, заставил себя дышать ровнее и успокоиться. В конце концов, смерти, встреченные им на пути и столь больно ранившие — Ворона, и теперь вот этого юного следопыта, повысят цену тому, что он получит, став Мастером. Тогда и только тогда, когда он не будет ограничен ничем, а власть его станет бесконечной, он сможет помочь всем, кто будет в нем нуждаться!

Он умылся холодной водой, избегая смотреть в глаза своему отражению. «Мы делаем ошибки, чтобы расплачиваться за них!» — говорил Учитель. Он, Инвари, выплатит все долги потом, когда пройдет ступени Испытаний. Лес рубят — щепки летят.

Простучал быстрый топоток, и белокурое создание обвило его шею маленькими руками. Ангели, повиснув на нем сзади, пыталась заглянуть ему в лицо.

— Ты грустишь? — в голосе ее прозвучали требовательные нотки.

Он невольно улыбнулся, подумав, каким милым маленьким тираном она, в сущности, оказалась.

— Да.

— Разве добрые волшебники могут грустить?

— Гораздо больше злых…

Инвари вытащил ее из-за спины и усадил рядом на край плаща.

— Неправда, — заявила она, — злые должны грустить чаще!

— Почему? — удивился Инвари.

— Они же творят зло! От этого им должно быть грустно. Они видят все плохое, думают о плохом, и поэтому сами плохие, и им плохо, и они грустят… Правильно?

Инвари молча разглядывал ее. Она была совершенно серьезна, облечена, словно в белую ризу, облаком чисто вымытых и тщательно расчесанных локонов. Инвари обнял ее, зарываясь в них лицом. Они пахли молоком, теплом дома, которого он никогда не знал, утренней свежестью молодых летних лугов и еще чем-то, от чего тоскливо сжималось сердце. Она доверчиво приникла к нему и подняла свои обычно лукавые глазенки. Но сейчас они были печальны.

— Мне кажется, — сказала она, — ты совсем один…

Он вздрогнул. Неужели она почувствовала одиночество, ставшее его попутчиком с того момента, как он переступил Последний порог? Одиночество чужака. Неужели она «услышала» его даже сквозь обычную броню спокойствия и невозмутимости?

— Ну что ты! — ласково произнес он, — Сейчас ты со мной…

— Я с тобой чуть-чуть! — не сдавалась она. — А весь ты где-то далеко, но…, - она нахмурилась, — я пока не вижу — где? Или с кем?

— Как ты сказала? — изумился Инвари. — Не видишь?

— Да, — она уютно устроилась в кольце его рук и застыла, глядя на свинцовую воду. — Когда я вижу человека, я представляю его где-то, как будто рисую. Вот рядом с мамой был колодец без воды, рядом с братом медведь и лисица, а вокруг тебя — темно. Только в уголке, далеко-далече я нарисовала бы…

Она вывернулась, подхватила веточку и, усердно тыкая землю, нанесла на нее шесть точек — четыре ромбом и две позади левого острого угла.

— Вот так…

Из-за зарослей раздался мощный голос Шери.

— Меня зовет брат!

Ангели улыбнулась и, сражая прутиком заросли папоротника, убежала прочь.

Инвари тоже подобрал веточку. Поколебавшись, соединил все звездочки одной линией. Затем с тоской поднял глаза к небу — он еще слабо светился в самой темной части небосвода — им самим придуманный себе талисман. Маленькое нежное созвездие Морской Девы. Он глядел на нее до тех пор, пока небо не посветлело и созвездие не исчезло, словно его никогда и не было. Затем опустил голову на руки. Уверенность снова оставила его. И как это было больно!..