Мультики - Елизаров Михаил Юрьевич - Страница 43

За моей спиной раздалось робкое постукивание. Я оглянулся и увидел, что в приоткрытую дверь заглянула мама.

— Артур Сергеевич, — сказала она извиняющимся полушепотом, — вы так долго общаетесь, и я…

— У нас все отлично. — Божко сделал рукой одновременно успокаивающий и выпроваживающий жест. — Подождите нас несколько минут, мы с Германом не договорили…

Едва за мамой закрылась дверь, он продолжил. Голос его звучал тише, но интонации сделались еще тверже.

— Ты должен быть готов, что к тебе, возможно, изменится отношение окружающих. В любом случае, никогда не обращай внимания на негативную реакцию людей. Приступы не должны породить в тебе ощущение неполноценности. Нормальные умные люди не изменят своего мнения о тебе. А расположения дураков нечего и добиваться. На мой взгляд, большую для тебя опасность представляют, как ни печально, родители. — Божко заговорщицки указал на дверь. — Тебя постараются окружить повышенной опекой. В первую очередь они будут бояться, что ты снова травмируешь себя во время приступа. Поверь, эта опасность больше надумана. То, что произошло с тобой в субботу — прикушенный язык, легкое сотрясение — это, скорее, исключение.

Я отметил, что язык почти не болит. Он зажил очень быстро, за каких-то три дня…

— Как только мы ликвидируем все предпосылки "мультиков", а мы уже знаем, что их провоцирует, — Божко произнес "знаем" с особым энтузиазмом, — то приступов вообще не будет! Но родителям этого так просто не объяснить. — Тут Артур Сергеевич вздохнул и развел руками: — Они захотят всегда находиться рядом с тобой, контролировать каждый шаг. В этом стремлении уберечь тебя от проблем и неприятностей мне видится медвежья услуга. Взрослая жизнь подбрасывает множество трудностей, с которыми необходимо бороться в одиночку…

Лицо Божко тронула грустная неуверенная улыбка.

— Ты хоть что-то запомнил из того, что я тебе сказал?

Признаюсь, тогда я совершенно не понимал всю ценность советов Артура Сергеевича.

— Что показалось тебе самым важным, Герман? — не унимался Божко. — Назови.

— Телевизор поменьше смотреть, а если мелькает, то закрывать один глаз… На бокс не ходить… — лениво перечислял я, — режим соблюдать… Спиртного не пить…

— Это все? Не густо…

— Ну и на красное смотреть. Или руку сигаретой прижечь… И чтобы папа с мамой поменьше заботились…

Божко смешно скривил рот, как бы показывая мне, что вынес я из беседы маловато.

— Думаю, нам еще представится возможность поговорить. А теперь можно пригласить из коридора нашу мамочку…

В понедельник я снова сидел, оплетенный проводами, а прибор торопливо строчил свое геологическое письмо турецкому султану. Божко при родителях просмотрел очередной свиток. Затем выпроводил меня в коридор, а родителей оставил для беседы.

В тот день прием уже закончился, мы были последними. Я минут десять побродил по коридорам, потом вернулся к кабинету Божко. Дверь оказалась неплотно прикрыта, так что разговор я разобрал почти полностью.

— Ответьте, — вопрошал Божко, — если у человека болит горло, это — ангина? С некоторой вероятностью — да. Но не обязательно. Это может быть фарингит, проблемы со связками или банальный ожог горячим чаем! Также и в нашем случае. Я бы не драматизировал ситуацию. Да, у Германа был приступ, который по некоторым внешним признакам похож на эпилептический. Если это будет повторяться, мы начнем серьезное лечение, положим Германа в стационар. Я, конечно, могу для вашего успокоения назначить Герману гору различных препаратов, он будет их принимать, и вот тогда можете быть уверены — мы станем лечить эпилепсию. Которой, вполне возможно, нет…

— А как же электроэнцефалограмма? — убито произнес папа. — Вы же сами сказали, что эти острые волны…

— Да, — Божко пошуршал бумагой, — они косвенно свидетельствуют об эпилептическом очаге. Поймите, припадок всего лишь один из симптомов болезни, пусть драматичный, но не ключевой. Самое важное — это состояние мозга…

Мама пробубнила что-то невнятное.

— А с этим все в порядке, — успокаивал Божко. — Никакого бреда преследования…

Мама снова что-то пробормотала, но из-за платка, в который она при этом сморкалась, слов я не разобрал. Впрочем, ответ Артура Сергеевича все прояснил:

— Но даже и эпилепсия — не приговор. И тем более не инвалидность и не клеймо! Во-первых, она никак не отражается на интеллекте. Одних гениев сколько! Цезарь, Наполеон, Достоевский! И все эти домыслы про скверный характер, про вспыльчивость, вязкость не имеют под собой почвы! Это — во-вторых! А вот избыточный прием лекарств вполне может сказаться на здоровье…

— А с учебой как? — волнуясь, спросил папа.

— С завтрашнего дня пускай идет в школу. Единственное — стоит предупредить классного руководителя, что у Германа небольшие проблемы со здоровьем. Чтоб с ним бережнее обращались на уроках физической культуры. Хотя и это не обязательно, я уверен, что на занятиях с ним ничего не случится. Но для страховки пусть всегда имеет при себе бумажку с адресом и телефоном. Я вижу, вас что-то беспокоит. Спрашивайте…

— А как с высшим образованием? — По папиному голосу я понял, что он выложил самый мрачный козырь. — Его же никуда не примут! Я узнавал, эпилепсия указывается в медицинской форме абитуриента и…

— Что за глупости? — напустился Божко на папу. — Это принципиально только для военных и летных училищ. И техническая, и гуманитарная сферы открыты перед вашим сыном. Я поговорил с Германом, он начитанный, способный парень. Историю любит, литературу, биологию… — Артур Сергеевич, видимо, решил подбодрить родителей, приукрасив мои успехи.

— Университет, театральные вузы, — я вообразил, как Божко при этом загибает пальцы, — педагогический институт, наконец. Допустим, ваш Герман будет учителем. Разве плохо?

Не знаю, утешились ли папа с мамой, а вот мне сделалось нехорошо: "Педагогический… Я стану учителем… Неужели правда?"

Я почувствовал легкое головокружение, и перед глазами точно заморгал обморочный тауматроп…

— Не мучайте ни себя, ни сына, — увещевал Божко. — Меньше жалостливых взглядов, слез! Почувствовав, что не оправдывает ваших надежд, мальчик замкнется в себе — а это самое нежелательное. Предоставьте сыну полную свободу. Опека лишь усугубит ситуацию. Герман должен идти по жизни, самостоятельно преодолевая трудности любого толка. Привыкнув же к повышенной заботе, он при малейшей сложности или неудаче будет испытывать чувство беспомощности. Уверенность в своих силах, самообладание, стойкость духа — вот три психологических кита, на которых держится человек…

— А может, ему кроме таблеток еще травы успокоительные попить? — робко предложила мама.

— Пускай, — после недолгого раздумья разрешил Артур Сергеевич. — Мяту, ромашку, мелиссу. Хуже, во всяком случае, не будет. Главное, что мы с Германом выяснили причину его приступа.

— Мультики? — уточнил папа.

— Они самые, — подтвердил Божко. — А устранив причину, мы остановим и болезнь. Лично я не сомневаюсь в положительном исходе. Мы понаблюдаем Германа до конца учебного года. Если приступы не будут повторяться, понизим лекарственную дозу, а потом, даст бог, вообще снимем и диагноз… Герман, тебя разве не учили, что подслушивать нехорошо?..

От волнения я даже не заметил, что дверь можно назвать "чуть приоткрытой" только с очень большой натяжкой.

— Ладно, заходи, — смилостивился Божко. — Мы все равно на сегодня закончили…

Артур Сергеевич оглядел наше притихшее семейство, улыбнулся:

— Судя по вашим перепуганным лицам, у нас все замечательно. Герман, — обратился он уже лично ко мне, — тебе придется навещать меня здесь раз в месяц — это в случае, что тебя ничто не побеспокоит. Если же вдруг, — Божко снова посерьезнел, — тебе хоть что-то покажется в твоем самочувствии странным или тревожным — мигом сюда!

— И так всю жизнь?! — вырвалось у мамы. Папа, смущенный этим надрывом, виновато посмотрел на Артура Сергеевича, но Божко оставался невозмутим: