Мультики - Елизаров Михаил Юрьевич - Страница 37

Разум Аркадьевич и Ольга Викторовна с преувеличенным вниманием слушали эту ахинею, не имевшую к папе никакого отношения. Я точно знал, что он родился в городе, закончил десятилетку и к рыбалке был равнодушен…

"А Герке нашему все легко досталось. Вот и распоясался, опустился. Нам ведь и классная руководительница жаловалась, что задирает он товарищей, грубит учителям, занятия прогуливает…"

Впрочем, судя по закадровой ремарке Разумовского, весь папин монолог воспринимался педагогами с некоторой иронией.

— Так говорил товарищ Хлопик, отец Германа, переходя от одной житейской мудрости к другой…

"Наш Гера… — голос отца дрогнул, — когда пацаненком был таким вот…"

Он провел ладонью на уровне колена, будто гладил по холке овчарку.

"…Хотел в космос полететь, так и говорил: "Папка, буду летчиком-космонавтом!""

Слово "летчик" он произнес с нарочитым детским выговором — "леццик".

— Разум Аркадьевич и Ольга Викторовна откликнулись грустными понимающими улыбками.

"В летчики хотел… А долетался до Детской комнаты милиции! — сокрушенно закончил папа. — Мать фактически до инфаркта довел. Отца опозорил! Нет, не случайно Герка преступником стал. Никогда он не чувствовал ответственности за свои поступки. Все ему с рук сходило! Не знал он, как трудно добывается честный кусок хлеба. Наш сын вырос, не умея ценить чужого труда! Я это давно заметил, вначале надеялся, молодо-зелено, подрастет — одумается, а оно вот какой… — в горле его заиграли раскаты рыданий, — бедой обернулось…"

"Ну, что вы так? — подбодрил Разумовский. — Все еще поправимо. Буквально десять минут назад Герман сказал мне, что раскаивается и будет жить по-другому. Да, Рэмбо?!"

Герман кивнул, сделал шажок вперед и отдал пионерский салют: "Да, Разум Аркадьевич. Только не называйте меня "Рэмбо". После всего, что случилось, мне противно мое прозвище…"

Это уже смотрелось чистым фарсом.

"Вы, товарищ Хлопик, произнесли тут много верных слов. Мы хотим вас заверить, что мне и Ольге Викторовне не безразлична судьба вашего сына. Он оказался в непростой ситуации, выбираться из которой нужно сообща. Сам Герман с этим не справится. — Голос педагога посерьезнел. — Как вы понимаете, сделать вид, что ничего не было, что Герман ничего не совершал, уже нельзя. Проступок мальчика слишком тяжел, чтобы закрыть на него глаза…" — "Работа впереди трудная, — прибавила Ольга Викторовна. — Герману предстоит долгий путь исправления!"

Папа вытер лицо шапкой, от растаявшего снега на щеках его остались капельки воды, подозрительно похожие на слезы.

"Товарищ старший инспектор! Разум Аркадьевич! Не наказывайте по всей строгости! Не забирайте у нас сына… Не надо Германа в колонию…" — Отец отвернулся и уткнул лицо в шапку…

Мне было жаль своего нарисованного папу. Над ним поглумились так же, как и надо мной. Мало того что назвали Хлопиком, так еще и выдумали дурацкую биографию, принудили говорить глупости, которых он никогда бы не сказал…

"Успокойтесь, — ободряюще сказал Разумовский. — Мы никуда не забираем Германа. И я, и Ольга Викторовна — мы оба против колонии!" — "Но оставить Германа без опеки все же нельзя", — закончила Ольга Викторовна.

Папа бросил рыдать в ушанку, мама тоже не плакала.

— Лица безутешных родителей осветила слабая надежда… — интриговал Разумовский.

Это "освещение надеждой" выразилось в повышенной почти фосфоресцирующей бледности их щек.

— Разум Аркадьевич предложил: "А давайте-ка лучше послушаем Германа. В Детской комнате он уже прошел первый самый главный экзамен на честность. Скажи, Герман, если мы отпустим тебя домой, хватит ли у тебя силы воли удержаться от дурного поступка?"

Мне показалось, что вопрос был обращен ко мне лично, но отвечал, конечно, нарисованный Герман.

— Мальчишка чуть ли не полминуты стоял с прикушенной губой — думал. Потом твердо сказал: "Я не уверен, Разум Аркадьевич. Я только встал на путь исправления и нуждаюсь в ваших советах и наставлениях! Нет, меня отпускать домой рановато!" — Герман выпалил это на одном дыхании, просто и искренне, отбросив все заученные фразы. Сказал и заплакал…

Вместе с плаксой пустыми неуправляемыми слезами зарыдал и я…

"Ты умница, Герман, — приобнял мальчишку Разум Аркадьевич. — В тебе уже проснулась сознательность. Правильно, что не полагаешься на свои слабые силы. Только не реви, будь мужчиной…" — и потрепал его непокорные вихры…

Чья-то незримая рука ощутимо ухватила меня за волосы и несколько раз дернула так, что я даже вскрикнул.

— Разумовский обратился к родителям: "Нам очень не хочется отрывать мальчика от семьи. Но доверить его вам — значит проявить слабость. И что самое главное — Герман это тоже понимает. Мне кажется, Герману стоит на какое-то время остаться у нас в реформатории при Детской комнате милиции № 7. Тогда всю ответственность за его перевоспитание мы берем на себя". — Ольга Викторовна покивала: "Герман должен быть под контролем, нам надо знать о каждом его шаге! И согласитесь, реформаторий — это же не колония, не спецшкола. Вы сможете его навещать здесь хоть каждый день…" — "Но лучше только по выходным, — с улыбкой вставил Разумовский. — Ваш сын уже вышел из детсадовского возраста…" — "Если Герман вернется в привычную для него обстановку, — наступала Ольга Викторовна, — кто знает, не попадет ли он снова под чье-то дурное влияние, не покатится ли по наклонной? Пусть поживет у нас. Тут все условия по высшему разряду…" — "Не хуже номера люкс в гостинице, — заверил Разумовский. — Впрочем, если вы против, мы с Ольгой Викторовной не смеем настаивать. Герман пойдет с вами. А его дело будет направлено прямиком в суд — там разберутся…"

Разумовский как бы проверял родителей на сознательность и одновременно шантажировал.

Мысленно взывал я: "Папа, мама! Не отдавайте меня, не отдавайте!" — и немой страстный крик раздувал мое горло…

"Да, ты прав, сынок, — торжественно и звучно сказал отец. — Мы поступим так, как предлагаешь ты, педагог Разум Аркадьевич и товарищ старший инспектор. Тебе лучше пожить в реформатории…" — "Так будет лучше, — печальным эхом произнесла мама. — А мы будем тебя навещать…" — "Мы по-другому и не думали!" — потер руки Разумовский.

Он страшно оживился, на бледных его щеках заиграл яблочный румянец.

"Товарищи родители, не переживайте, Герман вернется к вам новым человеком! Преображенным! Вы еще удивитесь, когда увидите, каким он парнем вырастет! О-о! Он у нас в педагогический поступит! Сам воспитателем станет и сюда на работу устроится! Да!.. Спустя много лет Герман Рымбаев придет на Пролетарскую 3 настоящим педагогом и улыбнется другим юным правонарушителям… А теперь, Герман, ты можешь обнять своих родителей!" — И мальчишка стремглав кинулся в отцовские объятия!..

Я заметил, что произошла очередная подмена с пропорциями. В жизни я был почти одного роста с папой, а на картинке почему-то едва доходил ему до груди. Диафильм сознательно сделал меня маленьким. Но мне уже было не до правдоподобия, я чувствовал, что произошло нечто куда более ужасное…

"Вот, теперь ваш Герман снова с вами, — радостно сказала Ольга Викторовна. — Теперь все будет хорошо!.." — "Разум Аркадьевич, Ольга Викторовна, а можно эту ночь и воскресенье Герман еще останется с нами? — спросил отец. — А утром в понедельник мы его приведем". — "Заодно и вещи ему соберем, одежду, и перекусить что-нибудь", — умоляюще прибавила мать.

Разумовский и Данько переглянулись.

"Лично я не возражаю, — сказал Разумовский. — Ольга Викторовна, а вы как считаете?" — "Я не против. Так даже проще. Я пока документы на него оформлю, комнату приготовлю…"

— Герман вприпрыжку подбежал к вешалке, сорвал свое пальтишко, нахлобучил шапку: "Тогда до скорого, Разум Аркадьевич!" — задорно крикнул он. — "До понедельника!" — улыбнулся воспитатель. — "Спасибо вам, — произнес отец. — За все спасибо!" — "И низкий земной вам поклон…"

Мама церемонно, с рукой, поклонилась, как солистка танцевального коллектива "Березка".