Непостижимая тайна - Джонс Диана Уинн - Страница 80

– Но сперва еще немного. Я вернулся к кровати. Хотел посидеть в ногах у Роба, но слишком волновался. Поэтому стал ходить по комнате. Роб приподнялся на одном локте и с тревогой наблюдал за мной. Билл приказал мне сесть, потому что я пугал птенцов квак. Но я не смог усидеть. В общем, они стали бегать вокруг и пищать. Роб тоже заволновался, поставил копыта на пол и начал расспрашивать, что там на дороге в Вавилон.

– С Робом-то я как раз могу говорить спокойно. Пожалуй, кроме него и Мари не очень много наберется людей, с кем я мог бы откровенничать. И Роб – один из них. После того, как все это закончилось, мы виделись довольно часто и успели наговориться обо всем. (А еще Роб хочет съездить о мне в Бристоль, только вот оба мы знаем, это будет целая сенсация для Земли.) Но тогда я ему много не рассказывал. Описал дорогу и пересохшую реку. Говорить было нелегко. По-моему, Билл подумал, что путь довольно трудный. Но Роб понял, что основная трудность заключалась в Мари, которая еле ходила и совсем ничего не видела.

– Следующее, что я помню – Роб встал с кровати и взвыл, так как бок у него здорово болел. Он сильно побледнел и некоторое время качался, стараясь удержать равновесие. Потом нашел свою рубашку и начал одеваться.

– «Что, черт возьми, ты собираешься делать?» – спросил у него Билл.

– «Собираюсь идти с Ником в Вавилон. Моя помощь ему пригодится».

– «Нет, идиот чертов!» – закричал Билл. – «Ты сильно ранен, а дорога трудная. Рана снова откроется. И вообще, это очень опасно».

– Роб махнул головой и сказал «Да на здоровье!» и добавил, что обязан помочь не только мне, но и Мари. Она зашила его рану, а он в ответ подсказал ей как пройти на Талангию, где ее расщепили. Тогда Билл съехидничал в том смысле, что Роб тут у нас за одну ночь решил стать из тряпки героем, так что может рисоваться дальше, а потом ложиться в постель. Роб в ответ заорал: «Я не рисуюсь!» И они начали громко ругаться, насмерть перепугав птенцов.

– Я старался в их спор не встревать. Я очень хотел, чтобы Роб пошел со мной. Это добавляло смелости – одна мысль о том, что у меня будет компания. Конечно, если он мог это выдержать, но я видел, что когда он волнуется и кричит, то забывает про свою рану. Значит, все не так плохо. Накричавшись, Роб разворотился ко мне и спросил, нет ли у меня какой-нибудь веревочки. Я порылся в кармане и нашел аптечную резинку. Роб взял ее и попытался завязать волосы. На какую-то секунду его волосы стали удивительно похожи на лошадиную гриву, которую пытаются собрать в пучок, но потом они снова рассыпались.

– Роб уныло крутил в пальцах лопнувшую резинку. «Кентавры должны завязывать волосы, когда они идут в бой», – сообщил он.

– Билл расхохотался. Роб до того разозлился, что снова упал на кровать и затих. Я чувствовал страх и уныние, уже хотел было сказать об этом Биллу, и вдруг мы оба заметили, что дверь открыта и птенцы квак удирают в коридор. Билл вскочил и кинулся за ними, ругаясь на чем свет стоит, а потом крикнул мне, чтобы я помог поймать их. В общем, я обошел горящие свечи и пошел в коридор.

Птенцы действительно чего-то сильно испугались. Они носились туда-сюда, и было похоже, что их не двое, а все двадцать. Ну, сами знаете, каково это: ловить кого-то маленького, кто легко проскакивает между вашими неуклюжими руками. Я был очень-очень занят, когда воткнулся головой в Белого Нута. Потом поднял голову и увидел, что моя мама тоже с ним.

– Мне не нравилось, когда они были вместе. Не слишком приятная пара.

– Мама сказала: «Ну, вот и ты, Ник! Я хочу, чтобы ты сейчас же пошел со мной!»

Я загнал одного из птенцов в номер Руперта и сказал: «Да, конечно!» Биллу я хотел сделать знак, что не собираюсь их слушаться, но он был слишком занят, гоняясь за другим птенцом. Короче, пришлось мне идти с мамой и Белым Нутом.

– Когда «как бы родители» Мари увезли ее в Лондон, я остался один, и мне пришлось находить свои способы справляться с родной матерью. Я знаю, со стороны это звучит жестоко. Но у меня были причины. Сперва я сидел и винил себя во всех несчастьях, но потом собрался и составил ясный план. Через неделю после того, как Мари уехала, я понял, что скоро перестану сам себе принадлежать, если срочно что-то не придумаю. Мама хотела, чтобы мы все делали вместе. Не мои дела – ее дела. И еще она настаивала, чтобы я рассказывал ей все, что думаю. Она проверяла мои карманы, читала мои компьютерные файлы и внимательно изучала все мои школьные тетради. И что еще надо сказать о моей маме – ей действительно нравилось, если кто-то начинал ей противоречить. Это была главная ошибка Мари – она все время пререкалась с мамой. А такие вещи только давали маме повод – чтобы вас подавить и заставить сделать то, что ей нужно. Но она становилась… нет, подразумеваю – «становилась » и «получала удовольствие » что ли… Короче, если ей давали возможность поступать по своему усмотрению и рассказывать все подряд, но не такие вещи, которые ее заинтересуют, ей скоро все надоедало.

– Первая неприятная и циничная мысль о маме – то, что она не интересуется мной, ей просто надо все время держать под контролем то, что ей принадлежит . И тогда я изобрел Бристолию. Маму эта игра интересовала все меньше и меньше, хотя я все больше и больше в нее погружался. Ее на диво легко обмануть! Она не поняла, что я изобрел все это, чтобы скрыть другие свои мысли. Я весь компьютер наводнил игрой в Бристолию, и мама вскоре перестала так уж внимательно все просматривать. Тогда-то я и понял, как с ней бороться. Каждый раз, когда она приказывала мне что-то делать, я соглашался тут же. А потом ждал, пока она не потеряет ко всему интерес и не оставит меня в покое. Таким образом, дальше я мог делать все, что пожелаю. Она больше меня не трогала.

– Именно так я и поступил тем вечером. Они вели меня как полицейский конвой, и я очень боялся, что свечи догорят, и что Мари все-таки встанет и пойдет неведомо куда… в общем, я решил поторопить события. Я спросил: «А куда вы меня ведете?»

– Надеюсь, потом Белый Нут не из-за этого за мной стал следить. Вообще-то я так не поступаю. Я обычно очень терпеливо жду, когда мама сама потеряет ко мне интерес. Но Руперт считает, Нут знал о том, что Роб в гостинице. По-моему, все знали, что у нас кентавр. Даже если большинству людей показалось, что это я так ловко в костюм переоделся, все равно, слухи о раненом кентавре заполнили всю гостиницу.

– Я понимал, что мама не знает, что мне ответить. Она просто хотела, чтобы я был у нее на глазах – вот и все. Белый Нут сказал: «Мы просто не хотим, чтобы ты общался с теми людьми, и все. У них плохая репутация».

– Я сказал, что мне и самому не очень хочется, после чего демонстративно зевнул.

– Мама потребовала, чтобы я лег спать. Мол, уже ночь на дворе, а вчера мы гудели почти до утра.

– Я им сказал, что пойду спать (ну, потом-то я так и поступил, верно?) и пошел прочь, сгорбившись и загребая ногами. В конце концов, не так уж и трудно было изобразить усталость – кто пер на себе Мари, и кто несся по этим камням назад как олень? Они наблюдали за мной. Все семь углов на верхнем этаже. Как только они ушли, я тут же слинял. И я успел вернуться в номер Руперта до того, как они послали Роба на дорогу без меня. Руперт говорит, что я, возможно, разрушил довольно сильные чары подвластия, чтобы вернуться. Если это и так, то я не заметил. Может быть, уже закалился их ломать все время – кто знает?

– Кошмар был, конечно, когда из-за угла появился Белый Нут и стал стрелять в Роба. Роб и сам ужасно испугался. Ни с ним, ни со мной раньше такого не случалось. Мы еле дождались, чтобы нам выдали наши горстки зерна и наши зажженные свечки. И мы сразу ушли. Я знал, что дверь номера все еще открыта, и все боялся, что Белый Нут пойдет за нами на дорогу. И не успокоился, пока мы не одолели первый холм.

– Свечи оказались очень нужной вещью. Теперь дорогу было хорошо видно. И смутную, колышущуюся траву с обеих сторон – тоже. Причем, огонь свечей вообще не колебался, как бы мы ни бежали. Никакого движения воздуха, просто удивительно. Роб шел очень быстро, и я за ним еле поспевал. И вот таким бодрым галопом мы миновали пересохшее русло реки и спустились к мосту, где меня отправили назад. Я спросил Роба, показался ли ему путь долгим, и он сказал, что нет. Он немного хромал, но не сильно. Сказал, что в боку отдает, только и всего.