Потерянный разум - Кара-Мурза Сергей Георгиевич - Страница 175

Именно эта категория людей (а не молодежь!) в свое время встретила с наибольшим энтузиазмом горбачевскую политику «нового мышления» и оказала ей наибольшую поддержку. Теперь они зачисляют Запад во враги вдвое чаще, чем нынешние образованные люди более молодого возраста»372. Здесь интересна именно неустойчивость сознания интеллигенции «перестроечного» времени. А по сути проблемы молодежь вскоре подтянулась к старшим. В январе 1995 г. 59% опрошенных (в «общем» опросе) согласились с утверждением «Западные государства хотят превратить Россию в колонию» и 55% — что «Запад пытается привести Россию к обнищанию и распаду». Но уже и 48% молодых людей с высшим образованием высказали это недоверие Западу373.

Однако можно сказать, что перечисленные выше ошибочные шаги к принятию общей доктрины реформ имели все же преходящий характер. Да, Запад сейчас болен. Да, у Японии многому можно было бы научиться. Но все же главный вектор — к буржуазному обществу, к рыночной экономике, от этого под сомнение не ставится! Чем же он плох для нашей Святой Руси?

В действительности именно в ответе на этот фундаментальный вопрос наши реформаторы совершили самые грубые нарушения норм рациональности. То меньшинство, которое рвалось и дорвалось к собственности и надеется влиться в ряды «золотого миллиарда», действовало вполне рационально, хотя и недобросовестно. Удивительно то, что в буржуазный энтузиазм впала интеллигенция, которая всегда претендовала на то, чтобы быть нашей духовной аристократией, хранительницей культурных ценностей России. Как получилось, что она вдруг оказалась охвачена тупым, неразумным мировоззрением мещанства и стала более буржуазной, нежели российская буржуазия начала ХХ века? Еще более удивительно, что при этом в ней усилились и утопические, мессианские черты мышления. Быть мещанином и в то же время совершенно непрактичным — ведь это болезнь сознания почти смертельная.

Как представляла себе интеллигенция свое собственное бытие в буржуазном обществе, если бы его действительно удалось построить в России? Ведь сам этот культурный тип там никому не нужен. Й.Шумпетер писал: «Буржуазное общество выступает исключительно в экономическом обличье ; как его фундаментальные черты, так и его поверхностные признаки — все они сотканы из экономического материала»374. Напротив, русская интеллигенция — явление исключительно внеэкономическое. Она могла и может существовать только в «культуре с символами» (Гегель), то есть в обществе в основном небуржуазном. Она может жить только в идеократическом государстве, пусть и под гнетом этого государства и с постоянной фигой в кармане. Ну уродился на нашей земле такой странный культурный тип, интеллигенция, все над ним подшучивали, и в то же время лелеяли. Если бы интеллигенция, бурно поддержав Горбачева и Ельцина, сознательно желала бы своего уничтожения и растворения в массе ларечников и нищих — куда ни шло. В этом социальном самоубийстве было бы даже нечто героическое. Но ведь все было не так! Наши интеллектуалы так и мечтали остаться аристократией, при государственной кормушке, так же служить «инженерами человеческих душ» — но чтобы вне их круга экономика была бы рыночной, а общество буржуазным. Чему только их учили в университетах и аспирантурах?

Сказано было много раз и вполне ясно: интеллигентность с рыночной экономикой несовместима. Лэш пишет: «[Рынок] оказывает почти непреодолимое давление на любую деятельность с тем, чтобы она оправдывала себя на единственно понятном ему языке: становилась деловым предприятием, сама себя окупала, подводила бухгалтерский баланс с прибылью. Он обращает новости в развлечение, ученые занятия в профессиональный карьеризм, социальную работу в научное управление нищетой. Любое установление он неминуемо превращает в свои образ и подобие»375.

Более того, в главном все это растолковал уже Адам Смит, который предупреждал об опасности трагического обеднения всей общественной жизни под воздействием рынка. Дж.Грей цитирует такое резюме этих рассуждений Адама Смита: «Таковы недостатки духа коммерции. Умы людей сужаются и становятся более неспособными к возвышенным мыслям, образование записывается в разряд чего-то презренного или как минимум незначительного, а героический дух почти полностью сходит на нет. Исправление таких недостатков было бы целью, достойной самого серьезного внимания» (Грей, с. 194).

Надо отдать должное — Запад приложил огромные усилия, чтобы компенсировать эти недостатки «духа коммерции». Но ведь российские реформаторы не просто пренебрегли опытом этих усилий Запада, они проявили к этим усилиям и стоящим за ними культурным и политическим течениям поразительную ненависть и агрессивность. Надо было очень постараться, чтобы в обществе с высоким уровнем массовой культуры, как СССР, привести к рычагам и явной, и теневой власти самые темные и злобные слои и субкультуры — все то, что в нашем обществе олицетворяло анти-Просвещение.

Реформаторы и стоящие за ними социальные группы сумели перенять у Запада именно то, что сегодня и там разрушает их духовные, в том числе либеральные, ценности и установления. Дж.Грей отмечает важнейший для нашей темы процесс: «Существуют и возможности выбора ценностей, и истинные блага, и подлинные формы процветания человека, основанные на социальных структурах нелиберальных обществ. Из либеральных обществ такие ценности вытесняются или вышибаются, или они существуют лишь как слабые тени самих себя, — стоит лишь разрушиться социальным структурам, на которых они основаны… Чего стоит интеллектуальная свобода, если обладающие ею граждане живут в условиях городского окружения, вернувшегося в «естественное состояние»? Какова ценность выбора, если этот выбор осуществляется в социальной среде, близкой, как в некоторых городах США, к состоянию «войны всех против всех» по Гоббсу, — ведь там почти нет достойного выбора?… Из моих рассуждений следует, что западные либеральные формы жизни, в сущности, не всегда достойны лояльности: не обязательно именно они наилучшим образом соответствуют требованиям универсального минимума нравственных принципов, и их принятие иногда влечет за собой утрату драгоценных и незаменимых форм культуры» (Грей, с. 164, 169, 172).

Вот чем оборачивается для нас ошибка интеллигенции. Мало того, что она поддержала и на время легитимировала проект, который закончится неминуемым крахом со страшными последствиями для населения. До того, как это произойдет, бесплодное «принятие либеральных форм жизни» с большой вероятностью «повлечет за собой утрату драгоценных и незаменимых форм культуры». Каких трудов и жертв нам будет стоить возрождение этих форм культуры, да и все ли мы сможем восстановить!

В ухудшенном виде повторился интеллектуальный и духовный дефект мировоззрения российской либеральной интеллигенции, который уже и в начале ХХ века привел к катастрофическим последствиям — непонимание культурного аспекта имитации Запада. А ведь об этом предупреждали русские философы. Вот что писал в 1926 г. философ («евразиец») Г.В.Флоровский об интеллигентах-западниках той формации: «Духовное углубление и изощрение им кажется не только не практичным, но и чрезвычайно вредным. Разрешение русской проблемы они видят в том, чтобы превратить самих себя и весь русский народ в обывателей и дельцов. Им кажется, что в годину испытаний надо все духовные, религиозные и метафизические проблемы на время оставить в стороне, как ненужную и никчемную роскошь. Они со странным спокойствием предсказывают и ожидают будущее понижение духовного уровня России, когда все силы будут уходить на восстановление материального благополучия. Они даже радуются такому прекращению беспочвенного идеализма» («Вопpосы философии», 1990, № 10)376. Ну не о сегодняшних ли интеллектуалах-реформаторах это сказано?