Норки, Клава и 7»А» - Данилов Владимир Михайлович - Страница 12

Клава топтался возле вороха рыбы и палочкой переворачивал рыбешек, словно искал что-то.

— Смотрите, смотрите, какой здоровенный ерш! — ликовал он.

И в самом деле Клава отыскал редкостного ерша. Его коричневая спинка была размечена черными крапинками, а глаза голубые-голубые. Ерш то переворачивался с боку на бок, то становился на хвост.

— Это, наверно, ершиный царь! — сказал Клава.

— Из ерша уха получается знатная, — подхватил Федор Игнатьевич. — И в самом деле царская.

— А мы будем варить уху? — спросили ребята.

— Неплохо бы, да только неводить надо, да и кастрюли нет.

— Есть, есть кастрюля! — оживился Клава. — У меня в рюкзаке. Я взял, чтобы сидеть на ней, когда удить буду.

— Ай да парень! Ну что ж, давай вари.

Девчонкам затея с ухой понравилась. Они мигом отобрали рыбу и вычистили ее.

А мы с Витькой Козыревым отошли на новое место и опять стали долбить лунки.

Вдруг мы услышали, как загалдели и завизжали девчонки.

— Чего это они? — переводя дух спросил Витька.

— Наверно, Клава что-нибудь сморозил.

— Сбегай-ка узнай, в чем дело.

Я прибежал к девчонкам и понять не могу, чего они хохочут. Прямо помирают со смеху. А потом взглянул на Мятлика и тоже прыснул. Черной копотью под носом у Клавы были намазюканы усы. Один ус тянулся до самого уха. Такая же черная полоса перечеркнула и Клавин лоб.

— Славик, чего они? — пожаловался Мятлик. — Я им кастрюлю принес, а они…

— Да у тебя же все лицо в саже. Ты на самого Бармалея сейчас похож. Кастрюлей, что ли, вымазался?

— Не-е. Кастрюля чистая. Это я, наверно, керогазом…

Девчонки сразу смолкли.

— Каким керогазом? — удивилась Галка.

— Из сарайки.

— Ничего себе.

Оказывается, с вечера, когда Мятлик начал сборы на «Ледовый десант», он откопал в сарайке какой-то древний керогаз. Не будешь же на льду костер разводить, если уху варить придется. Вот Клава и надумал прихватить с собой керогаз. Но керогаз оказался таким закопченным, что пока Мятлик разжигал его, весь вывозился в саже.

Услышав про керогаз, девчонки оживились, быстро покидали в кастрюлю выпотрошенных ершей и наперегонки побежали к лошадям, где коптил допотопный Клавин агрегат.

Второй замет невода был еще удачней. Вместе с плотвой мы выкинули на лед пять щук. Они, как рыжие поленья, лежали на снегу и топорщили жабры.

На санках отвезли рыбу к лошадям и загрузили два воза.

— Как же назад поедем? — задумался Федор Игнатьевич. — Рыбы-то вон сколько. Да и невод смерзся — колом стоит. Не разместиться всем на санях.

— У нас же лыжи есть! — надоумила Наташа. — Встанем на лыжи, зацепимся за сани веревкой и поехали. Так даже интересней.

Уха была и в самом деле вкуснейшая. Мы разлили ее по кружкам и с наслаждением прихлебывали ароматный ершовый бульон.

А потом рассадили девчонок по саням. К последнему возку привязали веревку и, друг за дружкой ухватившись за нее, растянулись длинной цепочкой. У меня лыж не было, и Павел Евграфович отдал свои. Замыкала цепочку лыжников наша вожатая Наташа.

Лошади неторопливо трусили по накатанной дороге. Уже скрылась за лесом Видаламба, и дорога запетляла между пригорками.

Клава ехал передо мной. Вдруг он обернулся и запел озорно и весело:

Ничего лучше не мог придумать, как песенку из детского сада. Но тут в конце нашей вереницы зазвучал звонкий голос Наташи:

Мы все — и девчонки и мальчишки — подхватили песню и пели до тех пор, пока за лесной опушкой не показались голубые дымы Пушного.

Последний глухарь

Вечером ко мне забежал Клава.

— Айда к Графычу, чего дома сидеть. Мультиков сегодня по телевизору нету…

Я знал, что каморку кормача Мятлик не променяет ни на какие мультики. Да мне и самому хотелось побывать в домике Графыча.

Когда мы пришли, Павел Евграфович ел суп из алюминиевой миски.

— Садитесь вечерять, охотнички, — предложил он.

— Да нет, мы уже, — бойко ответил Мятлик. — Мы просто так пришли. А где горностай?

— Вон, в компании, — кивнул головой старик.

И мы увидели натянутую на легкую правилку шкурку горностая, которая висела на одном гвозде вместе с беличьими.

После того как мы с Клавой побывали на охотничьем путике Графыча, мне хотелось хоть когда-нибудь поохотиться по-настоящему. Ведь охотился же с ним Владимир, который приезжал из города.

— Дедушка Павел, а дядя Володя вам родственник? — спросил я.

На этот раз старик не улыбнулся, и морщины на его лице не разгладились, а наоборот, как-то застыли, словно шрамы. Графыч полез в карман за портсигаром, прокашлялся и неторопливо раскурил тоненькую папироску. Корявыми заскорузлыми пальцами он переворачивал на столе самодельную коробку портсигара.

— Володимер будет мне вроде как за сына. Сам-то я скобарь — из-под Пскова, значит. Родина там моя. А как война началась, на фронт ушел. Семья в деревне осталась. Деревню враг дотла спалил. Там вся семья погибла. Никого из родни не осталось. А под Старой Руссой фронтового дружка схоронил — Егора Ошевнева. Петрозаводский он был — однополчанин мой. Вот его портсигар, на память себе оставил. Тут вот и адрес его выбит.

Графыч мизинцем подтолкнул к нам солдатский портсигар. На внутренней стороне мы прочли адрес: «Карелия, Петрозаводск, Каменистая, 8».

— Войну-то я уже в Польше кончал. А как прослышал, что домой скоро, написал по этому адресу. Больше мне писать было некуда. Володимер, сын его, ответил мне, к себе позвал. С победой-то я пришел в свое родное село, осмотрел головешки да печные трубы и дале тронулся, к Егорову сыну. Только житель я не городской. Пожил, сколько мог, у Володимера, а потом в лес подался.

— В лес? Стали охотником? — вырвалось у Клавы.

— Да нет, на лесозаготовки. А охота — так, для веселья.

— Павел Евграфович, расскажите про охоту, — попросил я.

— А чего тут рассказывать? — Графыч широкой ладонью смахнул со стола крошки. — Вот, к примеру, вышел такой случай, что я на глухаря ружье не поднимаю.

— Почему? — разом спросили мы с Мятликом.

Графыч рассказал нам историю, которая до мельчайших подробностей осталась у меня в памяти, будто я вместе с ним встречал тогда весенние рассветы в далекой лесной сторожке.

Это было в ту весну, когда к будущему лесопункту Речка еще только-только начинали гнать узкоколейку. Самого лесопункта еще не было и тракторные волоки веером разбегались во все стороны от конца узкоколейки.

Однажды на платформе привезли дощатый домик с одним оконцем, поставленный на сани-бревна. Трактором затащили его на высокий песчаный бугор у берега ламбушки, В домике поставили железную печку, смастерили топчаны.

— Живи, Павел Евграфович, в свое удовольствие, — сказал технорук.

И поселился Графыч в этом дощатом теремке. Работа была нехитрая — уедут лесорубы к ночи в поселок, оставят бензопилы и трактора — вот и присматривай, чтобы какой лихой человек не набедокурил. Короче, определился Графыч в сторожа.

Днем промышлял рыбалкой и охотой, а посреди ночи выходил из своего домика и слушал, чем лес живет. Какая птица в родные края вернулась, какой зверь к человеческому жилью идет. Одинокому человеку другой жизни и не надо.

Лесорубы — народ деловой. Днем окрест ревут трактора, завывают бензопилы, с тяжелым уханьем падают вековые сосны. Днем зверь и птица сторонятся лесной делянки. А к вечеру вроде и не было великого шума, И утки шебуршат на ламбушке под самым окном Графыча, и лосиха с лосенком пройдет по бугру возле его домика.

Неподалеку от сторожки из ламбушки выбегал ручеек. И здесь, на соснах, Графыч насмотрел глухариный ток. Добыл глухаря, потом другого. Хотел технорука предупредить, чтобы лес на току не валили, мол, глухари это место облюбовали. Да не успел, глядь, а уж лесу-то не стало. Одна сосна высоченная осталась. Вальщик пожалел ее, уж больно семенник хороший. С нее ветер семена на полкилометра отнесет, и новый лес поднимется.